Доля правды

 

Доля правды

Владимир Финогеев

«Есть дни, которые запоминаются больше других. Я был на работе. Вошла Вика, секретарь: «Разрешите, Иван Юрьевич?» Я кивнул. Она положила на стол запечатанный конверт. На лицевой стороне надпись: «Лично». «Вам, — сказала она, — лично». — «Вижу», — сказал я. Она вышла. Я вскрыл конверт. Оттуда выпал диск и записка. Она гласила: «Стоимость диска — пять тысяч долларов. В случае отказа он будет передан вашей жене. Вам позвонят». Я поставил диск на просмотр. На экране мужчина и женщина занимались любовью. Изображение было черно-белое, некачественное. Сыпался песок, бегали белые точки, иногда картина подергивалась и перерастала в мозаику. Я не очень понимал, к чему это. Но тут мужчина повернулся к камере, и я узнал собственное лицо. Я присвистнул. Картинка оборвалась. Вырубил видак. «Грубая, примитивная фальшивка!» Дверь отворилась, показалась Вика: «Вы что-то хотели, Иван Юрьевич?» Я помахал рукой: «Нет-нет, ничего». Она закрыла дверь. Видимо, не помня себя, я произнес это слишком громко. В гневе прошелся по кабинету, но внутри уже была какая-то досада, что-то поднималось, я не понимал что, и вдруг сердце екнуло. Остановился как вкопанный. «Неужели? — спросил я сам себя громко. И ответил: — Нет, не может быть. Это невозможно». Память подленько развернула предо мной воспоминания. В октябре я ездил в Париж, подписывать контракт. После трехдневных обсуждений договор был подписан. Я ужинал в отеле. Впереди были еще сутки. Пройдусь по городу, думал я. Я был расслаблен, весел. Вошла женщина. На ней было черное платье и красные туфли. Не плечах — меховая накидка. Она была ярко-рыжая. Ей было около тридцати. Красива, стройна... Она шла между столиков, копаясь в сумочке. Она прошла мимо, обдав меня ароматом ангела. Что-то стукнуло меня по ботинку. Я наклонился. Небольшая коробочка — красная с золотом. Я поднял — зажигалка. Встал, подошел к женщине. Ресторан был пуст, но она села рядом. Тогда я не придал этому такого значения. Значение зажигалки мне было ясно уже тогда, зажигалка не случайно вывалилась из ее сумочки, и то, что она села рядом, — все наталкивало на мысль: меня хотят «снять». Только теперь, вернувшись в реальность, начинавшую быть мучительной, я понял, в каком именно смысле снять. «Черт! Зачем я на это пошел. Ведь я знал, к чему идет, у меня было твердое намерение не делать ничего такого. Я был женат, я любил свою жену». Подал зажигалку. «Это ваша?» — спросил я по-французски. «Мерси», — сказала она сухо, явно не желая продолжения разговора. Я не был готов к такому повороту. Пожал плечами. Ответил: «Не стоит благодарности». Уже поворачивался, чтобы уйти, она вдруг подняла на меня глаза, синие, как грозовое небо, спросила: «Вы русский?» — «Да», — сказал я. «Садитесь, — сказала она, переходя на русский, лицо ее преображалось, — посидите со мной просто так. Поговорим. Обещайте, что не будете приставать». — «Обещаю». Мы заказали бутылку красного вина. «Понимаете, не с кем поговорить. Я тут уже десять лет. Замужем за французом. Живу в провинции. Муж ездит в Париж и изменяет мне тут». — «Откуда вы знаете, что изменяет?» — «Знаю», — махнула она рукой. Жест был так убедителен, что я не настаивал. Она сказала: «Я это чувствую. Не знаю как. Как я почувствовала, что вы русский? Спроси меня объяснить — не скажу. Приехала сюда, чтобы проследить за мужем». — «Для чего следить, если вы и так знаете». — «Всегда хочется убедиться». — «Ну и?» — «Ничего не получилось». — «Почему?» — «Я знала, где он остановился, — гостиница за углом. Но он там не появился, или я пропустила его, не могу же я торчать весь день у входа. В общем, глупая затея». Она взглянула на меня: «У

Доля правды Влидимир Финогеев

вас нет водки?» — «Есть». — «Хоть глоток настоящей русской водки». — «Она у меня в номере». — «Так пойдемте к вам. Только учтите, ничего такого». — «Хорошо». Мы шли по коридорам. Ее пошатывало, прижимаясь ко мне, она говорила, что в отличие от мужа всегда сохраняла верность. Я открыл дверь, она покачнулась и упала мне в руки. «Сколько вы весите?» — спросил я. — «Килограммов 55». «Никогда еще я не держал в руках столько верности», — сказал я. Она засмеялась с наслаждением. Губы наши встретились. До водки уже не дошло. Я очнулся, перестал топать по кабинету. Я думал о том, как кто-то мог проникнуть в номер и заснять нас на мобильник. Это мнилось невозможным. Тем не менее это произошло. Как, почему — тайна. Одновременно я прикидывал: платить или не платить? Платить нельзя, ибо не будет конца. Не заплатить, диск попадет к жене. Нет гарантии, что он не попадет, если заплатить. Что делать? Признаться жене и просить прощения? Нет, так я потеряю ее, но если не потеряю, лишусь чего-то очень важного в отношениях. Из-за ерунды, ничего не значащего эпизода. Причем я уже забыл подробности, я даже не помню, было ли мне хорошо с ней. Я только помню, что утром терзался чувством вины, переживал, мучился. Для чего тогда все это? Как глупо! И все равно придется сознаться, лучше она узнает от меня.

Скажу, как я люблю ее, как ценю, не могу без нее. Это правда. Позвонил домой. Возник серебряный, чистый голос жены: «Алле? Да, дорогой». — «Мне нужно сказать тебе что-то очень важное», — сказал я. Она встревожилась: «Что случилось?» — «Ничего не случилось, просто хочу что-то тебе сказать». — «Что?» — «Буду дома через час и скажу, хорошо?» — «Хорошо, милый, буду ждать». От ее голоса у меня защемило сердце. Боже мой! Боже мой, какой я кретин. Как ни противно, я посмотрел запись еще раз. Стал думать, почему мое лицо слишком ясное на фоне неясных тел? Что-то не то, какая-то лажа». Зазвонил мобильник. С тяжелым чувством я нажал кнопку: «Слушаю». — «Старик, ты как?» — «Мишка, ты?» — «Я. Ну чего, пять кусков приготовил?» — «Какие пять кусков?» — «Ты диск получил?» Что-то было в его голосе, никак не доходило что. «Это что, твоих рук дело? Где ты это взял, гад такой?» Мишка не выдержал и громоподобно заржал. Я слышал в трубке еще чей-то дружный хохот». Я начинал понимать, но не понимал до конца. Мишка умирал от смеха. Наконец он прохрипел, едва сдерживаясь, чтобы не заржать: «Ванюша, дорогой мой, с первым апреля тебя». — «Кто это придумал, кто это сделал?» — жестко спрашивал я, но волна счастья уже накатывала. «Костька — кто? — ты же знаешь. Он тебе любую виртуалку пришьет». Я рассмеялся: «Я с самого начала

знал, что это фальшивка. Я вас люблю, но вы все-таки порядочные гады». Жене я купил кольцо. «Ты знаешь, я тут неожиданно понял, как ты дорога мне». Она сияла. Я тоже».

Изображение на руке первоапрельской шутки впрямую нам пока не доступно. Но косвенное влияние можно отследить. На правой руке линия путешествия (рис. 4, оранжевый) продолжена в линию влияния (рис. 4, желтый). Линия отношений в браке поначалу слаба (рис. 4, розовый, л. жизни — зеленый), однако после случайной связи в поездке линия отношений явно усилилась (рис. 4, красный). Обладатель сообщил о всплеске влюбленности к собственной жене. Неизвестно, произошло ли бы это без довольно остренького розыгрыша.

 

Иная осведомленность

 

 

Иная осведомленность

Владимир Финогеев

«Первым был сон. Через секунду после пробуждения вся последовательность, сюжет, детали завертелись волчком, рассеялись беззвучным взрывом. Остался лед беды. Он таял. «Что с тобой?» — спросил друг, наклоняясь и целуя под ухо. «Ничего. Так, сон». — «О чем?» — «Не помню. Но неприятный. Вот тут — ноет». Я положила руку на сердце. Он поцеловал и там: «А сейчас?» — «Лучше», — сказала я. Я была влюблена. Волна счастья поднялась и вытеснила страх. Страх неизвестно чего. «В чем дело?» — мысленно спросила я себя, но ответ не приходил. Я люблю, я счастлива, мне хорошо, я в отпуске, наконец, так что же не так?

«Планы такие, — говорил он. — После завтрака идем на Оку, соседи присоединяются. Заплыв на другой берег, поиски клада». — «Клада?» — «В прошлом году зарыли сундук с царскими червонцами, до сих пор найти не можем». — «Что, прямо царские?» — «В рублевом эквиваленте». — «Понятно». — «Далее, игра в сваечку». — «Что это? А, помню, кольца на колья набрасывать». — «Неправильно. Здесь мужское начало. Потому наоборот: колышки, то бишь сваечки, в кольца загонять». — «Хорошо, — вставала я и, еще потягиваясь, спросила: «Завтрак тоже мужского типа?» — «То есть?» — «Яичница с беконом и толстый ломоть черного хлеба с маслом?» — «Супер!» Сковородка разогревалась на огне. Я разбила несколько яиц. Яичница зашипела, зашкворчала в масле. Что происходит? Вчера приезжали друзья, сколько было веселья, шуток, потом играли в покер, танцевали. Я поймала себя на мысли, что за всем этим праздником есть какая-то глубокая сердцевина, куда я боялась заглянуть. И в то же время смотреть было некуда. Предмет не отбрасывал тени и сам был невидим. Некуда смотреть. «А где бекон?» — спросил друг. «В холодильнике не обнаружен». — «Понял». Он ест, а я думаю, как объяснить ему, что мне не хочется идти на Оку, купаться, дурачиться. Не знаю почему. Не могу себя заставить. Ему пришел звонок на мобильный. «Слушай, извини, — говорит он, — с работы звонят. Мне надо подъехать разобраться, там проблема, без меня не решат, часа через три буду». — «Конечно, — сказала я, — поезжай». Мой друг — начальник, без него не разберутся. Он уезжает. «Не скучай!» Я киваю, улыбаюсь. Потом хожу из угла в угол. В душе нарастает беспокойство, у меня чувство, что я куда-то опаздываю.

КУДА? Не ясно, не понятно. Нестерпимый зуд внутри побуждает, влечет, толкает, гонит. Я бросаюсь к шкафу, срываю с вешалок платья, выгребаю вещи из ящиков, бросаю в сумку. Бегу к машине. Мне надо в Москву. Немедленно! Старенький «Опель» верно ждал все эти дни. В нетерпении вставляю ключ, поворачиваю — ни звука. Вот невезуха! Не заводится. Я выскакиваю, бегу к соседу, тот понимает в машинах. Но его нет, и неизвестно где. Что делать? Внутри зов: скорее, скорее. Выбегаю на дорогу, ловлю машину. «В Серпухов?» — бросает водитель. «На автостанцию». — «Поехали». Едем. Лезу в сумку бессознательно, не зная зачем, но что-то во мне знало. Обнаруживаю, что оставила деньги. Такая досада взяла, что слезы брызнули из глаз. «Что такое?» — испугался водитель. «Давайте назад, я деньги забыла». Разворачиваемся, возвращаемся. Возле пивной палатки стоят знакомые. Выскакиваю из машины к ним. Меня колотит. Сбивчиво рассказываю, что машина не завелась, что забыла деньги. Они успокаивают. Протягивают бутылку с пивом, пью — не помогает. Кто-то позвонил моему другу. Тот говорит, что застрял, будет не раньше восьми. «Именно сегодня, — кричу я, — когда мне плохо». Он не понимает, и это правильно. Я тоже не понимаю. Идем к «Опелю». Парни вмиг выясняют причину: клеммы аккумулятора отошли. Сажусь за руль.

 Иная осведомленность По словам Финогеева 1

Машина заводится, машу рукой, давлю на газ, мчусь к трассе. Дорога идет полем, справа и слева — рвы. Мне дурно. Я умираю. Сколько времени? Часы на панели сбиты, лезу в сумочку, нащупываю часы, вытаскиваю, бросаю взгляд: без пяти восемь. Гляжу вперед — машин нет, сзади тоже чисто. Начинаю выставлять время на автомобильных часах. Держу руль одной левой. Набегает какая-то страшная мутная энергия, входит под сердце, прошивает насквозь тело, живот разогревается до кипятка, чрез мозг проносится что-то очень большое, лишнее, неправильное. Дорога поворачивается боком и встает вертикально. Тишина. Я не понимаю, что это. Змеистыми кусками сращивается сознание: я в перевернутой машине, машина — в кювете. Вылезаю. Ни ушиба, ни ссадины. Дурноты как не бывало. Во мне ревут поршни деятельной жизни. Я иду за трактором. Машину вытаскивают. Потом вечером за шашлыками, вином мы весело смеемся, обсуждая событие и мое умственное помрачение.

Утром я резала салат на веранде. Соседка зовет к телефону. Звонит мой друг — он на работе, говорит: «Срочно позвони бабушке». Звоню. Бабушка неестественным голосом говорит: «Умер папа твой». — «Как умер? Когда?» — «Вчера, около восьми».

Иная осведомленность По словам Финогеева 2

Смерть отца прописывается различными признаками, сегодня обратим ваше внимание на ветвь, отсоединяющуюся от линии сердца в пункте, покрывающем 28—30 лет, и идущую через ладонь в первое поле к основанию большого пальца (рис. 4, линия сердца — желтый, ветвь — красный, линия жизни — зеленый). Отец нашей героини умер, когда ей было 28. Руки демонстрируют наличие экстрасенсорных способностей. В частности, на левой руке линия головы глубоко заходит в третье поле — участок, управляемый Луной, т. е. всего мистического, потустороннего, скрытого от дневного света, иными словами — находящегося за пределами не только оптического, но, в целом, сенсорного диапазона. Эта невидимая часть реальности заключает в себе всю полноту данных. Отсюда сознание черпает свои озарения. Есть и особенности: в поле Луны на линии головы есть незначительные компенсированные разрывы. Из-за этих разрывов весточки из пространства абсолютной осведомленности иногда минуют сознание и транслируются в безотчетные эмоционально-соматические (телесные) реакции. (Рис. 7, линия головы — красный).

Лампочка Аладдина

Лампочка Аладдина.

А теперь уничтожим время. Включаем память. Что ей стоит передвинуть стрелки на два десятилетия назад.
Мне двадцать. Живу с мамой, отцом, сестрой на Соколе. Работаю в одной очень сильной организации. Тогда было принято, что крупные организации имели свои ансамбли. У нас был такой художественный коллектив, и я там пела. Мы ездили по стране и выступали по филиалам этой организации. В ансамбле был один молодой человек. Плотный, высокий, играл и пел. Мы, так получалось, много времени проводили вместе, подозреваю, были увлечены друг другом. Была весна. Мы только что вернулись из поездки по Дальнему Востоку. Острова Кунашир, Шикотан. Места эти ну очень и очень. Понимаю я японцев. Много там чего. Горячие источники, например. В океане вода шесть градусов, а в них — шестьдесят. Погрузишься по грудь, блаженство, сидишь — не шелохнешься, двинешься — обжигает. Элегантное ощущение. И еще одна вещь любопытная. Лилии у них там растут сами по себе, как у нас ромашки в поле. Возвратились мы в Москву и пошли с этим молодым человеком гулять. Забрели на Сходненскую. Ноги принесли нас к берегу заливчика, что напротив Речного вокзала. Мы сели на пригорке в траву, смотрим, как отходят от пристани белые теплоходы. Плывут над водой и достигают нашего слуха звуки марша «Славянка». На душе легко, беззаботно, празднично. Молчим, наблюдаем, и нам хорошо. Небо голубое, вода синяя, корабли белые. Запах дымка, трав и еще один необыкновенно тонкий и нежный, в самое сердце — это сады яблоневые в цвету. Они по бокам. А сзади, на возвышении, строятся два дома, крест-накрест, из синих панелей. И что-то я возьми вдруг и скажи: «А хорошо было бы получить квартирку в этом доме. И смотрела бы я из окна на воду, пароходы да на сады яблоневые». «Да уж», — только и сказал молодой человек. Оба мы знали, что это невозможно.
Полгодика пробегает. Ножичком аккуратно, без повреждений отслаивает время картинку за картинкой от буханочки и каждую разворачивает, показывает со всех сторон, в стопочку складывает, утрамбовывает и новые, новые укладывает. Одно за другое цепляется, ни разрыва, ни промежутка, ни остановки. Многое множество всего. И вот в один день сверкнуло лезвие, и дают маме квартиру. Едем смотреть. Захожу в подъезд — никаких воспоминаний и мыслей. Поднимаемся на этаж. Находим нужную. Входим в комнаты. Подхожу к окну и вижу, и дух захватывает, как с кручи вниз, — вижу запив, и шпиль Речного вокзала, и то место, где я с молодым человеком сидела и фразу, оказавшуюся пророческой, произносила. Чудеса в решете. Годика три вынулось откуда-то, дано было и утекло неизвестно куда. Вышла я замуж. Правда, за другого молодого человека. Родилась дочь. И дает все еще сильная организация нам квартиру в Марьино. Поехала. Осмотрелась — замечательно. Лес кругом. Стволы стоят черные. Потом вгляделась, а у стволов ветвей нет. Ба, да это трубы! И посреди них факел горит. Нет, думаю, сюда я не поеду. Отказалась. На работе к этому очень нервно отнеслись. Но я сказала, что ребенок аллергичен и там не выживет. Это их успокоило. Через время дают другую квартиру. В Новопеределкино. Отправились с сестрой на разведку. Опять не нравится. Неустроенно, грязь кругом. Душа не лежит. Идем с ней, возвращаемся. Приходим в центр поселка. Там такой чистенький оазис. Дом очень красивый стоит, вокруг елочки. Сели мы на лавочку. Я вздохнула, говорю: «В этот дом я бы с удовольствием поехала. Жили бы тут, любовались елочками, и все было бы хорошо». Пришла на работу и отказалась от той квартиры, что мне предлагали. Они это очень сильно не поняли. Даже звонили родителям, чтобы повлияли на дочь. Родители тоже в этой организации работали. Такие тогда были приемы воспитания. Но родителей постигла педагогическая неудача. На работе заявили, что, мол, вообще ничего не получишь, если позволяешь себе такие манеры поведения. Проходят дни. Времечко на все руки мастер и знай себе отрезывает, и складывает, и утрамбовывает, да еще и в ступке мелет. Вновь призывают меня и вручают смотровой ордер. Еду по адресу. И, главное, ничего не дрогнет в душе, сердце ни одного удара не пропустит, все ровно. А как добралась до места — глядь — тот самый дом, про который я сестре говорила. Видимо, что-то такое все-таки есть. Какая-то машинка по исполнению желаний. А где она и как работает — Бог весть».

Лампочка Аладдина

Наличие заметного, глубокого начального отрезка главной вертикали в целом и преимущественно благоприятный показатель, обладающий иерархичной многозначностью.
Мы уже отмечали, что данный рисунок выражает и эффективную систему самосохранения, и хорошие стартовые условия (дом, заботливые родители, пр.), и благоприятную среду, и людей, помогающих обладателю в том или ином деле, и наличие цели, и предназначенность к некому виду деятельности, и неплохое здоровье, и психологическую стабильность.
В нашем примере вскрывается еще один оттенок — исполнение желаний. Если линия судьбы глубока, ярка, не имеет блоков (поперечных пересечений), то все желания обладателя будут исполнены.
Главное — по мысли Зощенко — их иметь.
В нашем случае это не совсем так.
Из-за присутствия блоков только часть желаний будет исполнена.
Обратим внимание на уточнение.
Из линии судьбы вытекает отрезок, впадающий в линию жизни (рис. 4, красный) — по индийской трактовке: судьба инициирует переезд.
Соединительная линия имеет некую определенную длину (12 мм), с этой длиной в категории времени коррелирует длительность действия знака, составляющая для нашего примера 10 лет.
Иначе говоря, это означает, что обладатель может переезжать с квартиры на квартиру несколько раз в течение 10 лет.

 

Известно не многим

 

Известно не многим

 


Известно не многим По словам ФиногееваИзвестно не многим 20.02.03
Денисовна?» — «Ась? Чаво?» — «Слышь-ко, Денисовна, затопи баню». Смолк звон посуды. Денисовна вышла из кухни, вытерла руки о фартук, уставилась на меня: «Чегой-то ты, девка? Чай баню-то по субботам топим. А сёдня вторник». — «А что, нельзя?» — «Да можно, чего ж?» Денисовна пытливо смотрела: «Чудна ты кака-то, аль захворала?» — «Здорова. Просто чего-то захотелось помыться. Истопи, пожалуйста». — «Ну ладно, истоплю. Баня все грехи смоет». «Какие грехи?» — насторожилась я. «А мне почем знать, — рассмеялась, — не суди, это к слову». Денисовна взглянула на ходики: «Ну вот, щас три, пока затопим, туды - сюды — к пяти и готова будет. Само время для пару. Пособи-ко, дров притащи да воды натаскай». Когда все было сделано, Денисовна извлекла крохотную корочку ржаного хлеба, посыпанную солью, и положила ее на полок. «Это что?» — удивилась я. «Потом скажу». Денисовна присела возле печки, пошептала, перекрестилась, поднесла спичку к куску газеты. Огонь вспыхнул. Денисовна закрыла дверцу, выпрямилась: «Ну вот, теперь поди погуляй часок-полтора». Мы вышли. «А зачем ты хлеб на полок положила?» — «А для банника». — «Для кого?» — «Хозяина бани. Это как домовой, только в бане. Угостишь его, он угар-то из бани выгонит». — «Да?» — «А как же. Я завсегда так делаю. У меня угару сроду не бывало. Правда, хлебушка маловато, да, чай, простит — война».
  Я взяла книги, тетрадь — надо подготовиться к завтрашним урокам, вышла на улицу. Хотела отправиться на речку, но ноги понесли в восьмую школу, там был госпиталь для раненых, вокруг сад. Были там укромные тенистые уголки. Странно, головой вроде решила к реке пойти, а душа не согласилась, пересилила, и все тут. Иду. День жаркий. Раненые на волю высыпали, которые ходячие. У кого голова перевязана, у кого руки перебиты, кто на одной ноге прыгает. Жалко их. Прохожу мимо скамейки, окруженной густой толпой мужиков в больничных халатах. То гоготали, то вдруг — тишина. Чувствую, на меня смотрят — аж шею жжет. Я скорей подальше, в глубь сада. Нашла лавочку, села, постелила одеялко — Денисовна дата: не сиди, говорит, на голом. Располагаюсь, достаю учебники — и в чтение. Что-то минут через пять слышу — идет кто-то, мельком взглянула: раненый на костылях. Идет ко мне решительно и с намерением. Я уткнулась в книгу, а строчки не хотят глазам подчиняться. Пляшут сами по себе. Слышу, садится рядом. Кашлянул: «Здрасте вам от бойцов Ленинградского фронта». Я оробела, молчу, только ниже наклонилась, чтобы он не заметил, как щеки загорелись. Он помолчал. Сказал: «Ну и жара сегодня». Я молчу. Бегаю глазами по буквам, а ни одной буквы не помню. И думаю, что надо бы ответить — неудобно все ж, но так робость одолела, что язык отнялся. Он что-то хмыкнул. Поднялся, отошел. Я выдохнула. Минут через пятнадцать слышу — опять кто-то шаркает. Глянула: Господи, Матерь Божия. опять этот раненый. А у меня уж и сердце заколотилось, ничего не могу поделать. Бьется, и все. Я опять уткнулась в книгу, но пришлось отвечать. Он говорит: «Я тут у вас портсигар забыл, не видели?» Я встаю, осматриваюсь, книги ощупываю. Нет нигде. Нет, говорю, не видела. Тут он отгибает край одеяла, и сверкает серебряная коробка и падает на землю: неловко он ее взял. Вот беда. Как эта штука под одеяло попала? Еще подумает, что я портсигар взяла. Смотрю на него. Он улыбается, а глаза веселые, чистые и какие-то хитрые одновременно. И понимаю: нет, не думает он, что я взяла. Тут робость куда-то подевалась, я и сама заулыбалась. Потом спохватилась, стала книги собирать. Он говорит: «Можно вас проводить?» Я пожала плечами, соглашаясь. «А где вы живете?» — «У Денисовны». — «Это кто, мать главврача?» — «Нет, это родственница моя». — «А чего у вас книг столько. Вы учитесь?» — «Нет. я учитель начальных классов, в четвертой школе преподаю. Меня после училища сюда распределили». — «Вас как зовут?» — «Оля». — «А меня — Михалыч, то есть Володя». Пришли. Денисовна у изгороди встречает. Кричит: «Готова баня. Ступай». Володя говорит: «Идите, идите, я вас подожду». А мне и мыться неудобно. По-дурацки как-то все получается. И чего не уходит ? Чего ему? А Денисовна туда же: «Пусть остается. С сеном подмогнет управиться». Возвращаюсь: ба, он уж сидит в горнице, чай пьет. На кухне шепчет мне Денисовна: «Ой и хорош-то тот парень. Все сено на сеновал сметал. До последней соломинки. Видно — работящий. Выходи за него». «Да Господь с тобой. — отвечаю, — мы полчаса знакомы». — «Да ужель? А со стороны — будто все на мази у вас. Я подумала: чего баня-то понадобилась?» — «Как тебе не стыдно, Денисовна!» — «Ну уж прости старуху». Я осторожно выглянула из кухни. Володя сидел спиной и пил чай с блюдца. Я повернулась к Денисовне: «Говоришь, хороший парень?» — «Хороший, хороший, не сумлевайся».
Будто щелкнуло что во мне, взглянула я на него по-новому. Два дня еще погуляли. Он делает предложение. У меня руки, ноги отнялись да, видать, и голова в придачу — согласилась, нет бы узнать его побольше. Так нет, как с обрыва прыгнула. Потом пожалела: много я с ним промучилась. Разошлись через 23 года. И как он меня высмотрел? Чем сердце зацепил? Одному Богу известно».

  Изучим правую руку дочери нашей героини. По методу поворота на женской руке линия матери — ближайшая дублирующая линию жизни (или сам дубликат линии жизни). Линия отца — первая, идущая к линии жизни под углом. Линии матери и отца пересекаются почти под прямым углом. Пересечение, как мы установили, свидетельствует об изначальной заданное™ разрыва. А то, что линии пересекаются под прямым углом, трактуется как стремительное вступление в брак. (Рис. 3—4, линия матери — зеленый, линия отца — красный.)

Безразмерная константа

Безразмерная константа.

 

«Пятнадцать красивых девушек прошествовали в мою однокомнатную квартиру. Сосед этажом ни­же приоткрыл дверь. Из темной щели сверкал его очуме­лый глаз. Девушки гуськом уходили от него вверх по лест­нице. Юбки не скрывали ничего. И ему открылось многое. Пятнадцать пар загорелых стройных ножек, все разные, все неповторимы, и все каким-то образом входят в катего­рию прекрасного. Не было земных сил, чтобы вынудить его оторваться от смотровой площадки, пока, наконец, его толстые жирные уши, поросшие черной травой, не слопа­ли звук последних каблучков. Он злобно хлопнул дверью. А что ему оставалось делать? Было начато девяностых, трудное время. «Проходим и занимаем свободные места, — командовал я, — Даша, Полина, сделайте чайку. На кух­не все есть». Я прошел в комнату: «Внимание. Повторять­ся не буду, все знают, для чего мы тут собрались. Вы буде­те заниматься консумацией в Венгрии». Я перехватил взгляд черных глаз, многозначительно расширившихся. «Это не то, что вы думаете, — продолжил я. — Отбросьте ваши сексуальные привычки. Никакого секса. Вас тут же уволят. Ваше дело—разговорить клиента на бабки, увлечь, так сказать, беседой, чтобы он покупал дорогие вина и про­чее. Обещания должны порхать, как бабочки, и, как ба­бочки, исчезать. Конкретно с вами проведут работу на ме­сте. Сегодня предварительный просмотр. Сейчас подъедут два специалиста, они с вами побеседуют. Определят проф­пригодность. За ними окончательное слово». Пока я уп­ражнялся в красноречии, в дверь позвонили. Я открыл, на пороге стояли двое солидных мужчин. «Прошу, — я про­вел их в комнату. Там для них было приготовлено два крес­ла. — Кофе, чай, как обычно?» — спросил я. Они кивнули. «Девушки, все выходим, кроме,— я выхватил взглядом вы­сокую блондинку, — кроме вас. Люба вас зовут?» Блондин­ка кивнула. Я прошел в кухню: «Даш, сделай кофе с моло­ком и чай, подашь ребятам». Даша с подносом вышла. «А что они там будут делать?» — спросила девушка с длинны­ми черными волосами. Остальные с интересом ждали от­вета. «Они просто залают вопросы и делают выводы. — Я окинул всех взглядом, продолжил: — А если что-то неяс­но, то просят раздеться». Девушки захихикали. Смех — обычная реакция. Видимо, защитная. «А если и дальше бу­дет неясно?» — спросила рыжая с короткой стрижкой. «Дальше не разрешается»,— отрезал я. Вышла блондинка. «Меня взяли», — сказала она. «Оставь данные на том лист­ке, притащишь четыре фотки, будем паспорт делать, пока свободна». Я отправил следующую. Девушка с длинными волосами смотрела на меня. У нее были красивые глаза. Взяли и вторую девушку. Зазвонил телефон. Это был ди­ректор фирмы. «Макс у вас?» — спросил он. «Да». — «По­зови его к телефону». Я вошел в комнату: «Максим Вик­торович, вас к телефону». Тот вышел. Посредине стояла де­вушка. «Разденьтесь пока», — сказал тот, что помоложе, Игорь. Мы перебросились с ним парой слов. Когда обер­нулись к девушке, она стояла абсолютно голая. Игорь по­вернулся ко мне, развел руки, сказал: «Ты чего не преду­предил, что полностью раздеваться не требуется, только снять платье». «Вылетело из головы», — сказал я. «Спаси­бо, конечно, — сказал Игорь девушке, добавил: — Вы при­няты». «Пожалуйста», — улыбалась девушка. Она оделась и вышла «Работа и так вредная, мы же не железные», — пробурчал в спину Игорь. Я его не понимал, мне был двад­цать один год. На кухне объявил: «Забыл, если эксперты попросят раздеться, лифы и трусики не снимать, пожалуй­ста». В итоге было отобрано восемь девушек. Девушка с длинными волосами не прошла «Меня зовут Глория», — сказала она. «Я помню, — сказал я, — не расстраивайся». — «А я не расстраиваюсь». «Я позвоню», — сказал я. «Буду ждать», — ответила она Кожа у нее была смуглая, с розовато-белым свечением. Кожа светилась. Она вышла, я по­нял, что влюбился. На следующий день позвонил ей. мы встретились, пошли в кино и процеловались весь сеанс. Потом бродили по улицам и целовались на каждой лавоч­ке. Голова шла кругом. Мы встречались каждый день, по­том я повез девушек в Венгрию. В Будапеште встретили, поселили в гостинице на вершине холма. Номера на двад­цать человек. Мы закосили под студентов. Кровать, тум­бочка, душ и туалет на этаже. Меня не было две недели. Вернувшись, звоню Глории: «Привет, увидимся сегодня?» «Не могу», — голос звучал отстраненно. «Почему?» — «Вы­хожу замуж». — «Как ты сказала?» — «Замуж выхожу». — «Шутишь?»—«Это серьезно». — «А как же я? Я же люблю тебя. Я думал, и ты?..» — «Ты уехал в Венгрию, у тебя там другая». — «Кто тебе сказал такую чушь?» — «Девчонки, кто еще?» — « Бред!» — «Бред не бред, а вот так про тебя го­ворят. Не звони больше». «Постой, подожди», — закричал я. Но гудки, гудки. Гудки. В глазах зажглись красные кру­ги, меня подняло волной любви и ярости. Я метался по комнате, сжав кулаки. Проходит месяц или около этого, однажды — телефонный звонок. Глория. Голос ее — как электрический мед: «Ты?» «Я», — хрипло, дрожа, отвечало горло. Потом я сказал, как молнию принял: «Увидимся?» — «Давай». Мы встретились, и все закрутилось по новой. Между нами ничего не было, только поцелуи. Мы встреча­лись два раза в неделю в фитнесе, потом гуляли. Она кате­горически не хотела ко мне домой. Через полгода я любил так, что не мог дышать. Однажды я уговорил ее зайти ко мне, секс был слабенький. Меня захлестнули чувства, а она была несколько холодна. Ладно, потам будет лучше, — ре­шил я. Я позвонил ее мужу и сказал: «Я ее люблю, я хочу ее забрать. Или я тебя застрелю. У меня есть пистолет». «Приезжай, поговорим», — сказал он. Я приехал без пис­толета, потому что у меня его не было. Он открыл, прошли в тягостном молчании на кухню, в груди нарастало напря­жение, предшествующее драке. Он указал на стул. Я остал­ся стоять. Он достал водки и плеснул в стаканы. Спокой­но сел. Сел и я. Мы выпили. У меня прояснилось в голо­ве. Я увидел другого человека, он сидел, подняв плечи и опустив голову. Он поднял на меня глаза, взгляд был по­тухший. Он сказал: «Она кинула нас обоих». Я не понимал. «Она не ночует дома, я проследил — она ходит в Центр международной торговли и ловит там иностранцев. Я с ней настрадался вот так, — он провел ребром ладони по шее.

— Хочешь, забирай ее, но ты хлебнешь с ней горя». Мы проговорили часа три и решили бросить се. Я сдержал сло­во. Больше я ее не видел и не искал встречи. Она не звони­ла. Лет через пять случайно встретил ее в магазине. Она плечом толкнула меня возле прилавка. Ненароком. Я уз­нал ее. Она была в недорогой шубе. Я сделал вид, что ни­чего не заметил, и вышел на улицу».

Безразмерная константа Владимир Финогеев

Линия Влияния пересекает отросток от линии Жизни, который исполняет роль линии Судьбы (рис. 4. л. Влияния — желтый, л. Судьбы — синий).

Пересечение однозначно предрекает разрыв связи.

На самой линии влияния можно обнаружить знаки Меркурия (уголок) и избыточной Вене­ры (круг с поперечной линией), на рис. 4 они даны крас­ным.

При таком сочетании на линии влияния партнер имеет склонность рассматривать свое тело в качестве сред­ства производства или открывает доступ к телу в обмен на дорогие подарки.

 

Дополнительная информация