Быт и думы

Быт и думы

Владимир ФИНОГЕЕВ

7 Дней

«Ночь. Стук в дверь. Накидываю халат, подхожу к двери: «Кто?» — «Вахтенный». Узнаю голос. Открываю: «Что случилось?» — «Там это...» — матрос мотает головой. Он не договаривает. Вижу в коридоре группу вооруженных людей в масках. Выхожу. Люди в камуфляже выводят пассажиров из кают. Ставят к стенке. «Кто старший?» — спрашиваю. Я в халате, тапочках, угрозы не представляю. Появляется человек без маски. «Это опять вы, — говорю я, — все кого-то ловите». Командир ОМОНа смотрит на меня весело: «А это опять вы. Скажите, что вы делаете на корабле ночью?» — «Что я делаю? Я здесь живу». — «А почему вы живете на корабле, а не дома?» — «Такие личные обстоятельства». — «Понятно», — кивнул. Я на секунду задумалась, можно ли понять, когда я сама не понимаю. Семнадцать лет супружеской жизни — в один миг полное крушение. Чудовищный конфликт. Ушла с одной сумкой. Был девяностый год. Снять квартиру было нереально, да и не на что. Жить мне было негде. Я работала в пароходстве. Зимой суда стоят на приколе, используются как гостиницы. Зимами жила на судне. Оставалась за главную. Я потрясла головой, сбрасывая воспоминания. Спросила: «Кого ищете?» — «У нас есть сведения, что у вас проживают иностранцы, не имеющие документов». — «Сегодня, — я посмотрела на часы, было два ночи, — вчера вечером привезли автобус людей из аэропорта, просили разместить на ночь, транзитники они или кто, я не знаю. Так уже бывало, привезут на ночь, утром забирают. Есть у них документы или нет, мне неизвестно. Проверяйте». — «Проверим. Еще проверим, не скрываются ли у вас члены ОПГ». — «Вы имеете в виду бандитов?» — «Вы правильно понимаете». — «Насколько мне известно, бандитов на борту нет». — «Почему вы так думаете?» — «Уж очень они заметные. Сразу в глаза бросаются». — «Бандит бандиту рознь». — «Вам виднее. Ищите». Я вернулась в каюту. Села. Прошло два года, как я жила «на улице». Договориться с мужем о разделе квартиры мирно не удалось. В имущественном вопросе он выходил из себя, бывал опасен. Пришлось через суд действовать. Получила девять метров, но продать не могла, муж блокировал. Все это очень тянулось. Я поняла, на квартиру надо зарабатывать лично. Самой. Никто не поможет. Только лично. Надо работать. Я прилегла. Закрыла веки. Что-то посыпалось со всех сторон.

 

Берегите жизнь с детства

Берегите жизнь с детства.

Боль и страх смерти стоят на страже жизни. Но есть люди, которые добровольно уходят в мир иной. Почему они это делают? Причин и мотивов много. Стоики кончали с собой из принципиальных, философских соображений, хладнокровно и методично. Романтики — в порыве страсти, вызванной крушением иллюзий. Спартанец предпочитал смерть утрате свободы. Римлянин уходил от позора. Суицид совершали из верноподданнических чувств, как в Японии. Иногда обстоятельства принуждают к самоубийству. Тяготы жизни становятся страшнее смерти. История помнит времена, когда самоубийства совершались на «законных основаниях»: так группа лиц, облеченных властью, вынесла такой приговор Сократу. Нерон повелел Сенеке покончить жизнь самоубийством. Но вскоре он сам прошел той же дорогой, только менее достойно, чем его учитель.
Когда человек пытается совершить собственное убийство и ему это не удается, он может поделиться переживаниями о случившемся. Скажем, Максим Горький после неудачной попытки признался, что выстрелил в себя от отчаяния и безысходности. Если же самоубийство произошло, то мотив покрывает тайна. Можно бесконечно гадать, почему «Маяковский лег виском на дуло».
Мой друг детства был женат на красавице, у них родилась дочь. Он был и умен, и хорош собой. И вот однажды, под старый Новый год, он перехватил шею веревкой и свел счеты с жизнью. «Почему?» — обратился ко мне его отец. Неизвестно. Одно несомненно: самостоятельно уходят из жизни под влиянием сильного чувства. Но, чтобы прыгнуть в бездну, нужно еще кое-что.
Не хватает крохотного, незаметного толчка. Микроскопической гирьки, склоняющей чашу весов в пользу смерти. Этим скрытым фактором является склонность к самоубийству. Будто дремлющий в некой глубине стрелочник просыпается и в нужный момент переводит энергию души и тела на самоуничтожение.
«Если бы я только знал, что она способна на такое, — сказал мне отец семнадцатилетней девушки, покончившей с собой вследствие неразделенной любви, — не отпускал бы от себя ни на шаг. А время все лечит». И он прав. Участие и поддержка в трудную минуту помогают таким людям жить дальше.

Существуют специальные психологические тесты, позволяющие выявить суицидальный синдром.
Руки предлагают свой метод.
Найдите на цветной схемке руки знак под N 288.
Это крест на первой фаланге среднего пальца.
Если он глубокий, ясно заметный и отдельно стоящий, можно делать вывод об имеющейся склонности к самоубийству.
Чтобы это действительно произошло, необходимы дополнительные признаки нарушения системы самосохранения, с частью которых вы уже познакомились в предыдущих публикациях.
Глубокие рисунки и на правой, и на левой руках выражают постоянно присутствующее стремление, которое дает о себе знать всякий раз, когда образуется «благоприятное» стечение обстоятельств.
Размер имеет значение.
Чем знак больше, тем сильнее склонность.

Берегите жизнь с детства
Мелкие поверхностные путаные крестики говорят о минутных, быстро проходящих желаниях.
Тем не менее такие люди нуждаются в психологической помощи.
Взгляните на реальный знак на реальной руке (рис. 3—4).
Эта молодая девушка впервые испытала сильное притяжение к смерти в возрасте 8 лет.
Ей показалось, что ее никто не любит, она никому не нужна, что она одинока и заброшена.
Не будем говорить о людях, достигших зрелости.
Они вправе решить, как им обойтись с собственным телом.
Но средние пальчики детей надо просматривать.
Крестики на первой фаланге «просят» родителей воскресить забытое или слишком глубоко скрытое чувство любви.
Только это чувство способно по-настоящему решать проблемы и стирать кресты на руках.

 

Хворобой

 

Хворобой

Владимир Финогеев

7 Дней

«Остановились по известной причине. Водитель отбежал в сторону. Возможно, он был не в курсе. Я вылез из «уазика». Остановился. Огляделся. Красота ландшафта поражала. Лес, изящные берега двух рек. Трудно поверить, что эта красота смертельно опасна. Невероятно. «Не может быть», — этой тихой мысли было не на что опереться. Смерть была невидимой. Не имела запаха. Ее нельзя было потрогать. Ни холодная, ни горячая. Я вгляделся внимательнее, воздух прозрачен, небо голубое. Зеленые листья на деревьях. Все дышало здоровьем и жизнью. Какое удивительное несоответствие. Я смутно ожидал увидеть свернутые трубочкой листья, страшные язвы на стволах, выеденную траву. Что-то должно быть. Я вслушался: может быть, в воздушных складках мерно и угрожающе дрожит басовая струна? Ничего. Тишина. Посмотрел под ноги. Серая кромка асфальта, рядом — красноватая земля с пыльными листьями подорожника. Плоский травяной узор, распростертый возле дороги, становился выше по мере приближения к лесу. Трава будто поднималась на ноги. Показался попутчик, человек крепкого телосложения, с мужественным лицом. Он втянул воздух ноздрями, будто проверяя его качество. «Он тоже знает, — подумал я, — интересно, какая у него задача?» В памяти всплыл разговор с начальником. Он был серьезен, собран, как обычно. Когда я вошел, он сказал: «Это приказ. Составлен график, ты должен быть там с 15-го по 17 мая». Добавил: «Надо. Дело важное. Кроме нас, кто? Надо!» Я тогда не очень понимал важность, скорее чувствовал — случилось из ряда вон выходящее. Скрип шагов вывел из воспоминаний. Попутчик, которого звали Петр, прошел вперед, сказал, продолжая шумно вдыхать: «А запахи-то, запахи. А?» Оглядываясь на меня, приглашая в свидетели. Я сделал несколько шагов в направлении буйной поросли. «Странно», — сказал я. «Что?» — переспросил Петр, взгляд сделался острым, будто он приготовился к чему-то. «Да вон, — сказал я, вытягивая руку, — вон, видите высокое растение, с большими темно-зелеными листьями, у них еще цветы колокольчиками, видите?» — «Синеватые колокольчики, оно?» — «Да». — «А что это?» — «Красавка». Его лицо стало недоуменным. «Белладонна обыкновенная», — уточнил я. «А, — протянул он понимающе и пожевал губами, что означало, про это мы понимаем. — Ну и чего такого?» — спросил он. «Да она чаще в Крыму растет, еще в Приднестровье можно встретить. Не думал здесь увидеть. А тут ее — заросли». «Да», — протянул он, не зная, что сказать. Я продолжил: «Ее еще бешеной вишней называют». — «Почему вишней?» — спросил он. «Плоды у нее как вишни. Только черные». — «Черные?» — переспросил он. «Черные. Содержат атропин. Если переесть, начнутся проблемы». Он посмотрел на меня. Я на него: «Головокружение, галлюцинации, тремор, отключка». Он вновь втянул носом: «Да, и запах у нее наркотический». Он взмахнул рукой: «А это что с желтыми цветками?» — Это как раз типично. Зверобой». — «Зверобой?» — удивился Петр. «С хворью борется, другое название «хворобой». — «Столько раз слышал, никогда не видел. В цветках какие-то красные отростки, а на лепестках красные точки». — «Да, как капельки крови, потому его еще называют «кровавец». — «Откуда вы все это знаете?» — спросил он. «Да так, интересовался». — «Можно ехать», — крикнул водитель. Мы сели в машину, местность скрылась из виду. Въехали в город, новые симпатичные дома. Была странность. В чем дело, осознал не сразу — безлюдье. Никого. Ни людей, ни собак. Нет птиц. Жутковато. Проехала военная машина, полегчало. Поселили в общежитии. Оно бурлило как муравейник. В коридорах сновали люди. Кто-то громко говорил по телефону. Все просто делали свое дело. Не

Хворобой 1

осознавали себя ни мучениками, ни героями. Никто не думал, что закрывает своим телом брешь из преисподней. Зашивает пространство нитями своей жизни. В подвале дома выдали спецодежду. Синяя роба из брезентового материала, такие же брюки, ботинки с высоким голенищем, толстой подошвой. Я вспомнил инструктаж: «Соблюдать осторожность, не ходить, куда не посылают». Негусто. Никто толком ничего не знал. Или таких было немного, и они были неразговорчивы. В мою задачу входило разобраться в документации на английском языке. Было поставлено много оборудования из-за рубежа. Ситуация была несколько хаотична, ящики разгружали где попало. Надо было по документам установить, где что лежит. Три дня с утра до ночи искали ящики, сличали с бумагами. Сделали много. Почти не спал, есть не хотелось. Внутри было ощущение беды, но она была где-то не здесь. Где-то в подсознании, в дальнем углу, куда загнала его воля и надежда, что, может, и ничего. Огромный куб с пугающим выгрызом на крыше отсюда никому не был виден. Кроме счетчика Гейгера. Через три дня тем же транспортом я вернулся в Киев. Уезжая, ничего не ощущал, как и по приезде, никакого особого запаха, кроме обычных. Ни тепла, ни холода, ни потоков светящихся частиц. Ничего, кроме усталости и желания залезть в теплую ванну. Через шестнадцать лет, в двухтысячном году на плановой диспансеризации врачам не понравился анализ. У меня ничего не болело. Наблюдали семь лет. Наконец был поставлен диагноз: карцинома почки. Срочно на операцию. Я лег. Очнулся в палате, из правого бока торчат трубки. Почку отняли. Болит, но не сильно. Чудовищно хотелось пить. Язык деревянный. Я лежал, тело было при мне, но страх смерти вытаптывал душу. Я был на грани отчаяния. Все теряло смысл. Я огляделся в последней надежде. Рядом лежали люди, чье положение было хуже. У них почти не осталось тела, их мучили страшные боли, боли, которых я был лишен. Меня поразило: они не жаловались, не ныли. Была боль — они терпели, отступала — шутили, рассказывали анекдоты и не жалели, что отдали жизнь, повинуясь долгу. Когда казалось, весь мир объелся красавки и не осталось ничего святого, я думал, таких людей больше не было, что это вымышленные персонажи. А они оказались рядом. Я видел, их нельзя сломать. Ничего нельзя с ними сделать. Смерть отступает, она может забрать тело, но их дух ей не по зубам. Ничего не говорили мне, ничего не советовали, но сам факт их существования вселял несокрушимую уверенность. Укрепись духом, не хнычь, не сдавайся, иди вперед, можешь стонать, но делай, не отступайся и победишь. Встанешь и будешь жить».

На левой руке несколько запутанная линейная картина. Соединение линий головы, сердца и жизни в истоке — один из признаков сниженной безопасности. Данный симптом предуказывает, обладатель может попасть в обстоятельства, угрожающие жизни (рис. 4, красный). Операция обозначена глубокой изогнутой линией с вилочкой на конце, выходящей в область правой почки (рис. 5, линия операции — красный, область почки — зеленый). Еще одна проекционная зона правой почки 14d поле. Почка заключена в замкнутую фигуру в виде трапеции (рис. 4, почка — оранжевый, фигура — зеленый). Замкнутая трапеция с линиями отображает процесс извлечения органа. Превосходная линия головы на правой руке указывает на глубокий и обширный интеллект человека (рис. 4, синий), который многим интересуется и знает немало.

 

Хворобой.

«Остановились по известной причине. Водитель отбежал в сторону. Возможно, он был не в курсе. Я вылез из «уазика». Красота ландшафта поражала. Трудно поверить, что эта красота смертельно опасна. Невероятно. Не может быть! — этой тихой мысли было не на что опереться. Смерть была невидимой. Не имела запаха. Ее нельзя было потрогать. Ни холодная, ни горячая. Я вгляделся внимательнее, воздух прозрачен, небо голубое. Зеленые листья на деревьях. Все дышало здоровьем и жизнью. Какое удивительное несоответствие! Я смутно ожидал увидеть свернутые трубочкой листья, страшные язвы на стволах, выеденную траву. Что-то должно быть. Я вслушался: может быть, в воздушных складках мерно и угрожающе дрожит басовая струна? Ничего. Тишина. Посмотрел под ноги. Серая кромка асфальта, рядом — красноватая земля с пыльными листьями подорожника. Плоский травяной узор, распростертый возле дороги, становился выше по мере приближения к лесу. Трава будто поднималась на ноги. За мной показался попутчик, человек крепкого телосложения, с мужественным лицом. Он втянул воздух ноздрями, будто проверяя его качество. «Он тоже знает, — подумал я, — интересно, какая у него задача?» В памяти всплыл разговор с начальником. Он был серьезен, собран, как обычно. Когда я вошел, он сказал: «Это приказ. Составлен график, ты должен быть там с 15-го по 17 мая. — Добавил: — Надо. Дело важное. Кроме нас, кто? Надо!» Я тогда не очень понимал важность, скорее чувствовал — случилось из ряда вон выходящее. Скрип шагов вывел из воспоминаний. Попутчик, которого звали Петр, прошел вперед, сказал, продолжая шумно вдыхать: «А запахи-то, запахи. А?» Оглядываясь на меня, приглашая в свидетели. Я сделал несколько шагов в направлении буйной поросли. «Странно»,— сказал я. «Что?» — переспросил Петр. Взгляд сделался острым, будто он приготовился к чему-то. «Да вон, — сказал я, вытягивая руку, — вон, видите, высокое растение с большими темно-зелеными листьями, у них еще цветы колокольчиками, видите?» — «Синеватые колокольчики, оно?» — «Да». — «А что это?» — «Красавка». Его лицо стало недоуменным. «Белладонна обыкновенная», — уточнил я. «А...» — протянул он понимающе и пожевал губами, что означало: про это мы понимаем. «Ну и чего такого?» — спросил он. «Да она чаще в Крыму растет, еще в Приднестровье можно встретить. Не думал здесь увидеть. А тут ее — заросли». — «Да», — протянул он, не зная, что сказать. Я продолжил: «Ее еще бешеной вишней называют». — «Почему вишней?» — спросил он. «Плоды у нее, как вишни. Только черные». — «Черные?» — переспросил он. «Черные. Содержат атропин. Если переесть, начнутся проблемы». Он посмотрел на меня. Я на него: «Головокружение, галлюцинации, тремор, отключка». Он вновь втянул носом: «Да, и запаху нее наркотический». Он взмахнул рукой: «А это что с желтыми цветками?» — «Это как раз типично. Зверобой». — «Зверобой?» — удивился Петр. «С хворью борется, другое название «хворобой». — «Столько раз слышал, никогда не видел. В цветках какие-то красные отростки, а на лепестках красные точки». — «Да, как капельки крови, потому его еще называют «кровавец». — «Откуда вы все это знаете?» — спросил он. «Да так, интересовался». «Можно ехать», — крикнул водитель. Мы сели в машину, местность скрылась из виду. Въехали в город, новые симпатичные дома. Была странность. В чем дело, осознал не сразу — безлюдье. Никого. Ни людей, ни собак. Нет птиц. Жутковато. Проехала военная машина, полегчало. Поселили в общежитии. Оно бурлило, как муравейник. В коридорах сновали люди. Кто-то громко говорил по телефону. Все просто делали свое дело. Не осознавали себя ни мучениками, ни героями. Никто не думал, что закрывает своим телом брешь из преисподней. Зашивает пространство нитями своей жизни. В подвале дома выдали спецодежду. Синяя роба из брезентового материала, такие же брюки, ботинки с высоким голенищем, толстой подошвой. Я вспомнил инструктаж: «Соблюдать осторожность, не ходить, куда не посылают». Негусто. Никто толком ничего не знал. Или таких было немного, и они были неразговорчивы. В мою задачу входило разобраться в документации на английском языке. Было поставлено много оборудования из-за рубежа. И так как ситуация была несколько хаотична, ящики разгружали где попало. Надо было по документам установить, где что лежит. Три дня с утра до ночи искали ящики, сличали с бумагами. Сделали много. Почти не спал, есть не хотелось. Внутри было ощущение беды, но она была где-то не здесь. Где-то в подсознании, в дальнем углу, куда загнала его воля и надежда, что, может, и ничего. Огромный куб с пугающим выгрызом на крыше отсюда никому не был виден. Кроме счетчика Гейгера. Через три дня тем же транспортом я вернулся в Киев. Уезжая, я ничего не ощущал, как и по приезде, никакого особого запаха, кроме обычных. Ни тепла, ни холода, ни потоков светящихся частиц. Ничего, кроме усталости и желания залезть в теплую ванну. Через шестнадцать лет, в двухтысячном году, на плановой диспансеризации врачам не понравился анализ. У меня ничего не болело. Наблюдали семь лет. Наконец был поставлен диагноз: карцинома почки. Срочно на операцию. Я лег. Очнулся в палате, из правого бока торчат трубки. Почку отняли. Болит, но не сильно. Чудовищно хотелось пить. Язык деревянный. Я лежал, тело было при мне, депрессия топтала душу. Все теряло смысл. Я огляделся. Рядом лежали люди, чье положение было хуже. У них почти не осталось тела, их мучили страшные боли, боли, которых я был лишен. Меня поразило, они не жаловались, не ныли. Была боль — терпели, отступала — шутили, рассказывали анекдоты и не жалели, что отдали жизнь, повинуясь долгу. Когда казалось, весь мир объелся красавки и не осталось ничего святого, я думал, таких людей больше не было, что это вымышленные персонажи. А они оказались рядом. Я видел: их нельзя сломать. Ничего нельзя с ними сделать. Смерть отступает, она может забрать тело, но их дух ей не по зубам. Ничего не говорили мне, ничего не советовали, носам факт их существования вселял несокрушимую уверенность. Укрепись духом, не хнычь, не сдавайся, иди вперед, можешь стонать, но делай, не отступайся и победишь. Встанешь и будешь жить».

Хворобой 2

Хворобой 3

На левой руке несколько запутанная линейная картина.
Соединение линий Головы, Сердца и Жизни в истоке — один из признаков сниженной безопасности.
Данный симптом предуказывает: обладатель может попасть в обстоятельства, угрожающие жизни (рис. 4, красный).
Операция обозначена глубокой изогнутой линией с вилочкой на конце, выходящей в область правой почки (рис. 7, линия операции — красный, область почки — зеленый).
Еще одна проекционная зона правой почки 14d поле.
Почка заключена в замкнутую фигуру в виде трапеции (рис. 7, почка — оранжевый, фигура— зеленый).
Замкнутая трапеция с линиями отображает процесс извлечения органа.
Превосходная линия Головы на правой руке указывает на глубокий и обширный интеллект (рис. 7, синий), который многим интересуется и знает немало.

 

Целебная мена

Целебная мена.

 

«На пиджаке было пятно. Я не заметил. Утром надел пиджак, собирался на работу. «Что это?» — спро­сила жена. Я не понимал: «Где?» Ее палец уперся в лацкан. Я опустил голову: «Черт, новый пиджак! Ему три дня от ро­ду. Как я мог?!» «Снимай, почищу», — сказала жена. Я снял, взглянул на часы. Какое-то время еще было. Я подо­шел к окну. Порыв ветра нагнул ветви, сорвал несколько листьев. «А что это?» Я повернулся. Жена подняла руку, в кулаке зажат белый ком. Я удивился: «Что это?» «Это я те­бя хочу спросить, — произнесла жена, — и не разыгрывай удивление. Ты прекрасно знаешь, что это». — «Что?» — «Платок!» — «Какой платок?» — «Носовой!» Я недоуме­вал: «У меня не было платка. Откуда он?» «Хватит притво­ряться», — жена подходила ближе. Упругая волна раздра­жения поднималась. Я держал ее. «В чем и зачем мне при­творяться?» — «Я тебе объясню. Это не твой платок. Это вообще не мужской платок». — «А чей?» Жену это взбеси­ло. «Чей? Он еще спрашивает?! Ты издеваешься надо мной?!» — «Я??!!» «Ты! — она всплеснула руками. — Ка­кая наглость!» Уже нестерпимо хотелось заорать, затопать ногами, перевернуть стол. Я выдохнул, овладел собой и сказал почти спокойно: «Можешь ты объяснить, в чем де­ло?» Она сунула мне в лицо платок: «Это женский платок!» — «Ну?» — «Ну-ну! Баранки гну. Он пахнет духами!» — «Все?» — «Нет, не все. На нем следы губной помады». — «Ну и что?!» — «А то, что женщины целуют мужчин, а по­том вытирают платком следы». — «А, вот в чем дело. Так вот, я ни с какими женщинами не целовался, никто мне ничего не стирал, я сам не могу взять в толк, откуда у ме­ня этот платок». — «Да?» — «Да. Я не знаю, как он оказал­ся в моем кармане. Не знаю!» — «А что ты вообще зна­ешь?» Я насторожился. Вдруг вспомнилось, как недели две назад зазвонил телефон, я снял трубку, а там зловещее мол­чание. Жена: «А ты знаешь, что нашего ребенка уже два дня нет дома?» Сердце остановилось, я выдавил: «А где он?» «У бабушки, — выпалила жена с плохо скрываемым торжеством, — ты даже не заметил. Где тебе, когда ты две недели не был дома». Я изумился: «Я не был дома?» «Фак­тически, — жестко бросая слова, продолжила она, — ты приходишь каждый день в час ночи». — «Ну я же говорил, сейчас такой период на работе». — «А вчера?» — «Что вче­ра?» — «Ты пришел пьяный!» — «Пьяный? Ты не видела пьяных!» — «От тебя пахло вином». — «Я же говорил, от­мечаем день рождения нашего бухгалтера». — «Ты ниче­го не говорил». — «Я не говорил? Я говорил!» — «Говорил он! Позвонил в одиннадцать ночи». — «Не в одиннадцать ночи, а в десять вечера». — «Нет, я так больше не могу, — взорвалась жена, — все, я уезжаю к маме». Она бросилась в спальню и хлопнула дверью. Я не сдержался, рявкнул вслед: «Ну и проваливай!» На душе чудовищная досада. Внутренности тряслись от гнева. Надо же так довести! Как теперь работать?! Я поднял с пола платок. Понюхал — пахло духами. Дерьмо! Я сунул платок в карман. Взглянул на часы, черт! Опоздал! Нацепил плащ, бросился вниз. На машине уже не успеть — на метро. Надо разобраться, от­куда у меня этот платок. Было полное неведение. Вот уж действительно: ни сном ни духом! Надо сосредоточиться. Что было вчера? Вчера была вечеринка на рабочих местах. Отрывались умеренно. Я не напился, сознания не терял, меня никто не целовал, и я не целовался ни с кем. Хотя мог бы. Но не делал этого. Было несколько странных вещей, но гораздо раньше. Одна из них — приход новой сотруд­ницы. Впервые я столкнулся с ней в коридоре, я не знал, что она к нам. В маленькой красной шляпке, платье — от горла до кончиков ног. Лицо востроносое, глаза маленькие, рот непонятный. Первое впечатление: не нравится. Без вся­ких объяснений. Не нравится, и все. Не было тела. Каза­лось, что не было. Будто была голова и туфли, а между ни­ми ничего — платье. Или нет, под платьем — пружинки. Прошло несколько дней, она появилась в отделе, и это бы­ло другое существо. Тело у нее было узкое, змеиное, с неожиданно хорошей грудью, да, глаза маловаты, но рот пра­вильной формы, кожа нежная... Она оказалась изощрен­ной и магнетической. Суждения дерзки и странноваты. Когда она была рядом, будто воздух менялся: становился горячим, солоноватым, терпким. Она роняла взгляды, они были разные — то горный хрусталь, то битое стекло, то морская даль. Было ощущение, что соприкасаешься с тай­ной. Это тревожило и волновало. Глаз всех мужчин про­тив воли искал ее в пространстве. Ее звали Алина. Через пару недель утром на моем столе стояла, не лежала, имен­но была поставлена толстая книга. Под книгой лежат свер­нутый лист бумаги. Я посмотрел на книгу — «Граждан­ское право». Я взял лист, развернул. От руки было написа­но: Виктору Петрову. Я понял, что записка не мне. Я был не Виктор и не Петров. Петров сидел за столом рядом. Первым порывом было не читать, сложить и отправить на стол Виктора. Но глаз пробежал без спроса, было всего две строчки, нельзя не прочитать, автоматически. Я не собира­юсь отвечать на ваше непристойное предложение. Алина. Я призадумайся. Почему записка на моем столе? Она прекрас­но знает, где сидит Виктор. Зачем это сделано? Я положил записку на стол Виктора. И постарался выкинуть это из го­ловы. На вечеринке она подошла ко мне, сказала: «Вы ведь влюблены в меня?» «С чего вы взяли?» — спросил я, внут­ренне кусая губы: права, чертовка! «Все тут в меня влюблены», — и она обвела общество презрительным взглядом, и этот взгляд стал началом моего исцеления. «А вот у вас получится», — сказала она и отошла, не прибавив ни сло­ва. Рядом возникла Надежда Ивановна, старейший наш работник, шепнула: «Поосторожней с Алиной. За ней дур­ная слава, отбивает мужей у жен и бросает». И тут же ото­шла. Прокрутив эти воспоминания, я заключил, Алина специально подсунула мне платок в пиджак. Это было легко сде­лать, в начале вечеринки я снял пиджак и повесил его на стул. Ну, я с ней разберусь! Я подошел к турникетам, полез в груд­ной карман за бумажником, где хранился проездной. Вме­сто привычной толщины я вытащил плоскую книжицу — паспорт. Откуда паспорт? Я раскрыл и чуть не вскричал: Петров Виктор Сергеевич и его фото. Я был потрясен. По­рывшись по карманам плаща, нашел мелочь, купил кар­точку. Примчатся на работу. Виктор встал мне навстречу, протянул бумажник: «Возьми свой бумажник и отдай мне мой пиджак. Меня вчера весь день не было, пришел на ве­черинку в новом пиджаке, три дня назад купил, оказалось, у нас одинаковые. Классный пиджак. Ты, видать, тоже был в этом магазине». Я разразился ругательствами: «Черт, черт! Из-за твоего пиджака от меня жена ушла!» Виктор насупился: «Это как?» «Вот, — вытащил платок, — твой?» Он махнул рукой: «Ах это, да, — он оглянулся на Алину, — мой, да». «Старик, — сказал я, — сегодня едем к моей те­ще». — «Зачем?» — «Дорогой объясню. Главное, будь в этом пиджаке и храни платок». С женой мы помирились. Где-то в глубине я терялся в догадках: не спутай я пиджа­ков, Бог знает, как бы повернулась ситуация с Алиной».

Целебная мена Цикл статей Вл. Финогеева

Внутренняя линия Влияния на правой руке имеет раз­рыв с перехлестом (рис. 4 — желтый).

Есть поперечная линия, идущая от линии Головы (рис. 4 — красный, л. Го­ловы — зеленый).

Данная комбинация указывает на кри­зисный период в отношениях.

При разрыве с перехлестом партнер может уходить и какое-то время жить отдельно, однако наступает примирение.

Поперечная от линии Го­ловы свидетельствует: конфликты вызваны тем, что парт­неры не понимают друг друга, не включают голову, чтобы разобраться в нуждах и запросах другого.

 

Загадочный Анатолий

 

Загадочный Анатолий

 


Загадочный Анатолий 26.07.2004
Звонок в дверь. Открываю. Соседка. Рукой за живот держится: «Лен, дай анальгину, голова раскапывается». — «Боюсь, нет у меня». — «У тебя чего — голом никогда не болит?» — «Редко. А если болит, я таблетки не пью». — «А чего делаешь?» — «Бабушка мне одно средство передала». — «Что за средство?» — «Хрен». — «Хрен?»
— «Хрен». — «Ой, это я не смогу». — «То есть?» — «Арбуза наелась». — «При чем здесь арбуз?» — «Племянник пришел, притащил арбуз. Узнал про головную боль, говорит, тебе повезло, я как раз лекарство принес. И вытаскивает арбуз. Я говорю, ты сдурел? Он говорит, ты чё, лучшее средство. Тут же вскрыл. Арбуз красный, спелый, с сахарным налетом. Ешь, говорит, как можно больше. Ну. я, дура, и налопалась». — «Помогло?» — «Гае там! Живот разболелся». — «И я думаю, чего вы за живот держитесь, а на голову жалуетесь». — «Держу, поддерживаю, чтоб не разорвало. Потому хрен в меня точно не влезет». — «Да нет. его есть не надо». — «А чего?» — «Сейчас покажу». Я полезла под окно, где хранился хрен. Холшовый мешочек содержал только корень петрушки. «Вот тебе и на», — произнесла я. «Чего случилось?» — простонала соседка. «Да хрен весь вышел». — «Пойдем ко мне, у меня этот добра навалом». Пошли к тете Любе. Заходим. За столом сидит молодой человек. Крепкий, лысоватый. На столе, на блюде
— алый арбузный ломоть. Вокруг — горы арбузных корок. Молодой человек встал, смутился, отер щеки, румяные от сока. Люба познакомила: «Анатолий, Надежда». Потом притащила корявый бело-коричневый корень: «Ну?» «Терка у вас есть?» — спросила я. «Есть, как не быть». Я натерла хрен. Окинула Любу взглядом: «Какая часть головы больше болит, правая или левая?» Люба умолкла, завела глаза вверх: «Не разберу. Правая, левая, не пойму. Да нет, всю голову как тисками сдавило». — «Тогда вот как. Давайте руки». Люба протянула ладони. Я положила на каждую по горке белой каши. «Теперь сожмите и держите крепко. Сядьте. Положите руки на колени и держите хрен». Люба села. Протекла минута, две. «Ой, жечь начинает». — «Именно». — «Долго держать?» — «Пока голова не пройдет». — «А если не пройдет, что ж мне так с хреном и сидеть?» — «Ну, надо посидеть». Анатолий кашлянул: «Вы учитесь или работаете?» «Учусь, а вы?» — «И я учусь. А где вы учитесь?» — «В институте». — «И я в институте», Подала голос Люба: «Не могу, жжет невыносимо».
— «Потерпите». — «Кошмар какой: голова болит, живот ноет, теперь еще и руки огнем горят. Вы меня уморите совсем, врачеватели». — «Надо потерпеть». — «Да, как-нибудь, тетя Люб, должно помочь». — «Да ты-то откуда знаешь?» «Я верю в Надежду», — заулыбался Анатолий. «Ну, хватит с меня, нет сил терпеть». Люба вскочила, бросилась к ведру; высыпала хрен, сунула руки под воду. «Пойду за анальгином, ну вас». Она пошла было к двери, потом вдруг рассмеялась: «Вот язви его! А ведь полегчало. Отпустило, слава тебе, господи. Чудеса, ей-богу!» Она села, лицо ее расправилось, глаза засветились. «Ну надо же, хрен, а помог, окаянный». «Ну, вот и хорошо, — сказала я, вставая, — я пойду». «Можно я вас провожу», — произнес Анатолий. «Не получится». «Почему?» — спросил он. «Я напротив живу, куда провожать?» — «А я вас через парк». Я рассмеялась. «А что, идите, молодежь. — сказала Люба.
— Денек-то вон какой светлый, теплый. Распрекрасный денек». Мы с Анатолием спустились по лестнице и вышли излома. Молчание разрасталось до опасной черты. Наконец, он произнес: «А вот спросите, откуда у меня этот арбуз». — «Купили?» — «Нет». — «Что, украли?» — «Ну, нет! Заработал». — «Как это?» — «Нашу группу на разгрузку арбузов бросили. Отправили на грузовой вокзал, там мы встали в цепочку и выбрасывали их из вагонов. За работу заплатили арбузами, сказали, берите сколько унесете.
Нас трое приятелей было. Сашка взял три арбуза. Юрка — два, а я — один». Он посмотрел на меня торжествующе. Я не понимала. «А от вокзала идти далеко. Там транспорта никакого. Понимаете?» Я все еще не понимала. «Идем мы. Арбузы килограммов по восемь-девять. У меня от одного руки онемели. Вдруг — бах! У Сашки падает арбуз и разрывается как бомба. Рядом с Юркой. Юрка подпрыгивает, у него из рук валится его арбуз — и бах! В торой взрыв. Сашка обрадо1Шся и заржал. От смеха у него вырывается второй арбуз — и бабах, все брюки — в арбузе. У всех осталось по одному арбузу. А ведь я их предупреждал: не жадничайте, не берите лишнего. Я такой. Я все заранее предвижу. Это у меня с детства». — «Вот как?» — «Да. вот так». «Скажите, — помолчав, начала я, — а кто вам сказал, что арбуз от головной боли помогает?» «Приятель. Он как перепьет, и, если под рукой арбуз, так он арбузом и лечится. Говорит, как рукой боль снимает». И расхохотался.
Мы стали встречаться. Через два года я пожаловалась подруге: «Анатолий мне нравится, я бы пошла за него, он говорит, и я ему нравлюсь, а замуж не зовет. Да что там, сколько ходим, а ни разу не поцеловались». «Процесс надо подтолкнуть», — сказала подруга со знанием дела. — «Это как?» — «Создать надлежащие обстоятельства». — «То есть?» — «У меня есть дружок, у него связи в одном пансионате. Он устроит два отдельных домика. Рванем туда на выходные. А ночью вдвоем, знаешь, как бывает? Он тебе за это и руку, и сердце, и чего хочешь, поняла?» — «Не совсем». — «Как он полезет, ты не сопротивляйся, но в самый момент поставь условие, мол, только через замужество. Уверяю тебя, предложение не заставит ждать». Так и сделали. В пансионате отдельных домиков не нашлось, но две комнаты достались. Одна — подруге с приятелем, другая — нам. Вечером укладываемся. Посреди комнаты кровати железные друг к дружке придвинуты. Разделись, каждый в свою кровать нырнул. Я лежу, дыхание стеснилось, трепещу. Минута, пять, десять, ничего не происходит. А за стенкой что творится — не передать. Вдруг слышу мерное по-сапывание Анатолия. Как мне обидно сделалось! Я потрясла его за плечо. «А? Что? — пробудился он, спросил: — Ты чего?» Я говорю: «Мне холодно». Он приподнялся на локте, посмотрел на меня и сказал назидательно: «Ну, Лен, сама посуди, где я сейчас тебе посреди ночи одеяло найду. Ты, главное, засни и согреешься, как я». С этими словами он повернулся и тут же стал похрапывать. В общем, действительно подтолкнули процесс — в другую сторону. С тех пор не встречались».

Загадочный Анатолий По словам Финогеева

  Мы могли бы произвольно приписать партнеру нашей героини некоторую импотентность в качестве объяснения нетипичного поведении, однако рука не склонна поддержать нашу версию. Найдя подходящую линию влияния в этом периоде жизни (20—22 года) (рис. 4, желтый), отметим: она не соединена с л. судьбы (рис. 4. синий), это индикатор, что собственная программа не дает возможности знакомству перейти в интимную фазу. Во-вторых, на линии влияния обнаружим склоненную восьмерку (рис. 6, зеленый). Это совмещенный знак Солнца и Венеры. При таком символе партнер тщательно планирует свои действия, шагу не ступит без плана. В ту ночь, он, видимо, не включил в схему действий переход к близости и строго придерживался намеченного.
  Владимир ФИНОГЕЕВ

Дополнительная информация