Ценность неповторимости

Ценность неповторимости


Ценность неповторимости 12.12.02
Костер еще горел. Встал Виктор Кондратьевич. кармана выскользнул черный квадрат. «Ой, — я наклонилась, подняла, — это ваше, из кармана выпало. Что это?» Я протянула ему кожаный футляр. Виктор Кондратьевич сдвинул брови, сделал серьезное лицо. Но в глазах — огоньки. «Т-е, никому ни слова», — сказал он, осторожно оглядываясь. Это было смешно, потому что все были рядом и с любопытством смотрели на нас. Виктор Кондратьевич понизил голос: «Это карманная машина времени». В груди у меня сделалось сладко, но я ощущала подвох. «Как это?» — спросила я. Сама во все глаза глядела, как его руки достают что-то из футляра. Показались две матерчатые корочки, охватывающие стопку листов. «У-у, — разочарованно протянула я, — это же обыкновенная записная книжка». Взрослые рассмеялись. «А вот и нет, — возвысил голос Виктор Кондратьевич, — обыкновенная, когда в ней пусто. А как напишешь в ней чего-нибудь, сразу делается необыкновенная. Откроешь ее где-нибудь и сразу переместишься в прошлое. Вот, пожалуйста». Он раскрыл книжку и прочитал: «23 марта. Заседание научного совета». Он сделал паузу, обратился ко мне: «Сегодня, какое число?» «Девятое мая», — говорю. «А я раз — и мгновенно перенесся в 23 марта. Тут же в глазах зал, где мы сидим. Выступающие, и все что там было. Так-то вот». Я вздохнула: «Я думала: настоящая — сел туда и поехал в прошлое». Он потрепал меня по щеке: «К сожалению, с точки зрения науки настоящая машина времени невозможна».
Мама задумчиво сказала: «А я, если бы и была машина времени, никуда бы не отправилась. Во всяком случае, в прошлое — точно». «Почему?» — спросила я.
Мама вздохнула: «Был у меня такой случай в жизни... — она помолчала. — И я думаю сейчас, что исход его был связан с одной сказанной мною фразой. Скажи я по-другому, неизвестно, что бы со мной стало. Вот так прилетишь на машине времени в прошлое, станешь там собой, которой была, и чего-нибудь не так сделаешь — и все будет по-другому. Не сидели бы мы возле костра этого. Не вышла бы я замуж за папу. Не родились бы наши дочери. Вдруг тебя бы не было? А?» Мама обняла меня. Все крепко призадумались. Я тоже: как это меня бы не было? Я спросила: «Ма, а что это за случай, и какая фраза тебя спасла?»
«Сейчас думаю, странно и смешно, что я могла так сказать, — начала мама, — В 45-м, после войны, я стала работать в комиссии по разделу флота Германии. Чуть не полтора года прожила за границей. Объездила пол-Европы. И в Германии была, и от Англии до Норвегии проехала. Везде к нам, русским, хорошо относились. Просто обожали. Был какой-то необыкновенный подъем. Все чувствовали, что начинается новое время. Новая эпоха. Возглавлял комиссию зам. наркома морского флота. Замечательный был человек, образованный, умный, деликатный, но где надо и нажать умел. После того как мы выполнили нашу миссию, вернулись в Москву. И как тогда бывало, вместо награды этого нашего руководителя взяли под стражу. Меня несколько раз вызывали на допросы. Измором брали: с утра до вечера задают одни и те же вопросы: «Куда он ездил? С кем встречался ? Были ли у него друзья среди иностранцев? Говорил ли он с ними один на один ? Получал ли от них вещи, деньги, письма?» А надо сказать, этот мой руководитель был человек дальновидный: один никуда не ездил, никаких встреч наедине. Всегда вызывал переводчика, меня то бишь. Я составляла запись беседы. Он подписывал. Все на виду. Ничего предосудительного не делал. А следователь знай свое гнет: «Какие разговоры вел? Отсутствовал ли по ночам?» Или вдруг огорошит: «А вы знаете, что он работал на английскую разведку?» Потом совал бумагу, ручку: «Пишите все, что знаете». Пишу. Он бумагу в стол. Потом опять вопросы. Потом опять пишу. Наконец я вспылила: «Сколько можно одно и то же спрашивать?» Он рассердился: «Вы об этом пожалеете». Выбежал из комнаты. Долго его не было. Потом заходит и говорит: «Вас хочет видеть министр». А министром тогда был Абакумов. Мне сделалось страшно. Повели меня по коридорам. У меня ноги подкашиваются. Входим. Огромный кабинет. Стол из орехового дерева с зеленым сукном. Портрет Сталина на стене. Откуда-то выходит высокий, широкоплечий интересный мужчина. Одет в штатское. В хороший, дорогой коричневый костюм. Сесть не предложил. Сам тоже стоял или ходил. Потом оперся задом о стол, полусел. Принялся задавать те же вопросы, что и следователь. Но как-то более умно, что ли. Я отвечаю пращу: не видела, не знаю, ничего такого не было. Видимо, я говорила не то, что ему было надо. Он стал злиться. Сжал скулы, вдруг прикрикнул: «Да вы знаете, где находитесь и с кем говорите?! Я сейчас нажму кнопку, вас отведут в подвал, посадят в камеру, и никогда вы оттуда не выйдете. Сгниете заживо!» Меня ужас охватил. В голове заметались мысли. Одна другую теснит. Не знаю, что делать. Как себя вести. Что говорить. И вдруг с кончика языка фраза слетает — не знаю откуда она взялась, как туда попала — не объяснить. Помимо меня в одну секунду вылетели слова. Мама умолкла. Все зашевелились. Я подергала маму за рукав, заторопила: «Ну, что же ты сказала?» «Да глупую, невозможную вещь. Я выпалила так же громко, как и он: «Но так нечестно!» Вот что я прокричала. Нечестно! И все, и ничего больше. Абакумов, помню, рот приоткрыл. Оторопел. Потом что-то у него пронеслось по лицу. Он поманил следователя и сказал: «Освободите ее». Меня вывели наружу и больше не вызывали».

Ценность неповторимости Цикл статей Вл. Финогеева

Мы изучаем корреляты судьбы родителей на руках ребенка до его рождения. В рамках метода фиксированных позиций линия матери следует после линии отца, если идти от радиального края к ульнарному, т. е. двигаться от стороны большого пальца к ребру ладони (рис. 3—4, линия матери — синий, линия отца — зеленый). На линии матери есть прямоугольное образование (рис. 4 — красный) — знак участия в судебных процессах и разбирательствах.
Владимир ФИНОГЕЕВ

Желудь

 

Желудь.

 

«Проснулась с ощущением запаха. Запах был из сна и быстро уходил в сон. Запах жасмина. Сон был растительный: луг, трава, но не высокая, а притоптанная. Посередине — одно высокое и толстое дерево. Какое? Не карагач. Сон забывался. Стремительно. Сворачивался в трубочку. Меня уносило из него ветром реальности. Что-то я держала в руках и рассматривала. Но что? Теперь не вспомнить. Все. Сон кончился. Было утро пятницы. День отработать и два выходных. Оба будут посвящены работе по дому. Мать планировала уборку, потом стирка, потом огород — все расписано до конца воскресенья.

Вкусно пахло лепешками. Мама пригласила завтракать. Показался отец. Он побрился — лицо румяное, свежее. Он застегивал ремешок часов: «Всем доброе утро». Сели за стол. «Ой! Вспомнила», — вскрикнула я. Все встрепену­лись. «Что такое? Что за крик?» — вскинул отец густые бро­ви. Я втянула голову в плечи, настигала волна вины, сказа­ла тише: «Сон. Вспомнила, что делала во сне, потому что когда встала — забыла. Думала, что же там было? И вот те­перь ясно вижу, что это было». «Что?» — спросила мать. «Я держала в руках желудь». «Желудь?!» — отец фыркнул. Ме­ня это смутило. Только что в этом был смысл, и вот он та­ял. «Опять ваши бабские штучки». «Какие еще штучки, — вступилась мать, — чего тебе не так?» «Я нас насквозь ви­жу. Сейчас начнете гадать: выйду или не выйду замуж, где мой суженый-ряженый, — тьфу. Все — глупости и пред­рассудки. Пережитки прошлого». Краска залила щеки. Я вскочила: «Я и не думала об этом вовсе». «Не думала», — передразнил отец. Заговорила мать: «Ты бы чем ругаться, подумал, как помочь, позаботился бы о дочери. Засидится и девках. Двадцать два года уже». Мне стало стыдно и обид­но до слез. «А что я могу сделать? — повысил голос отец.

— Что? Ее вон излома клещами не вытащишь. Никуда не ходит, сидит запершись. Надо с парнями гулять, а не сны разгадывать». Я выбежала из кухни, схватила сумочку и бросилась вон из дома — на работу. Я работала в строитель­ном управлении — распределили после окончания инсти­тута. Я ехала в автобусе, под сердцем жгло, и было тяжело на душе.

На работе ожидала новость: оказывается, в воскресенье наш профессиональный праздник, День строителя — каж­дое второе воскресенье августа. Собрали деньги, и проф­союз немного подбросил. Отмечать было решено в кафе «Юность», что на бульваре. Девчонки сказали, что зайдут за мной в воскресенье часа в четыре. Мероприятие было на­значено на пять.

Утром в воскресенье меня охватил непонятный страх и нежелание идти. Прибежали девчонки, улыбчивые, звон­коголосые. Красивые. Не то, что я.

Было жарко, градусов тридцать пять — обычное дело для нашего климата. Спасала тень деревьев и легкий вете­рок. Небо синее, мглистое. В середине неба висят белые вершины гор. Это всегда изумляло. Когда солнце высоко, льющийся свет растворяет подножия гор. они исчезают в синеве неба, остаются только снежные шапки. Мы идем, галдим, перешагиваем через арыки. На подходе к кафе встречаем сослуживцев, человек десять. Идем дальше. На ступеньках кафе я замечаю группу мужчин. Они курят, громко разговаривают, жадно всматриваются в наши лица.

Я испугалась, опустила взгляд и, резко повернув в сто­рону, направилась мимо. «Эй, эй, — закричали девчонки, — Лиз, ты куда?» Я ускорила шаг. Сзади визг и топот. Ме­ня хватают за локти. Догнали — Люба и Ирина: «Ты куда? Что с тобой? Вот дуреха. Чего ты?» Они силой потащили меня назад. Опустив глаза, я прошла мимо горланящих парней у входа. Внутри было много народу: кто сидел, кто стоял, кто ходил, — все заняты собой, друзьями, никто не обращал на меня внимания. Мне стало полегче. Мы раз­местились за длинным столом. Вскоре подъехало руковод­ство отдела. Начальник произнес речь. Вечер начался. Стук вилок и ножей, звон бокалов, смех и разговоры. Часов в семь показались музыканты, взяли гитары, ударник уселся за барабанами. Говор кафе утонул в музыке. Я разговари­вала с подругой, крича ей в самое ухо, вдруг стало щекот­но в спине, я обернулась. Передо мной стоял высокий мо­лодой человек. Вид у него был решительный, а взгляд твер­дый: «Разрешите пригласить». Я оглянулась на подруг, хотела спрятаться за них. Они руками закрыли мне путь к отступлению и вытолкнули к парню. Я пошла, он шагал сзади. И пока он был там, щекотное чувство в позвоноч­нике длилось не переставая. На краю площадки я остано­вилась, не успела повернуться, а он уже был спереди. Взял за руку. Рука у него была жесткая и горячая. Он привлек к себе, повел. У меня стеснилось дыхание и голова слегка за­кружилась. Он что-то спрашивал. Губы его шевелились, я не слышала слов. При этом я отвечала, но звуки, едва по­кинув язык, пропадали, будто птицы во мраке. Танец кон­чился. Он проводил до столика, ушел. Я опустилась на стул. Пульс бился в щеках, губах, в теле. Заиграли следую­щий танец. Что-то нестерпимо сладкое развернулось в спине, я оглянулась: возле высился тот же парень. Мы тан­цевали. Потом еще и еще. Я стала различать слова, кото­рые произносил он, и услышала свои. Голова прояснилась. Он беспрерывно что-то рассказывал, смешное и не очень. Когда было смешно, я смеялась. Одним внешним умом я понимала, о чем он говорит, а другим, большим внутрен­ним, я не понимала и даже не делала усилий. Я следила за его лицом, мимикой, губами, слушала голос, и больше ни­чего не было нужно. Я ощутила необыкновенную защи­щенность. Удивительное чувство покоя, когда он был ря­дом. Все пропадало, когда он отдалялся, уходил к своему столику, и возвращалось, когда он возвращался. Он вы­звался проводить домой. Девчонки тянули за крылышко платья, шептали: «Ты чего, дура, ты ж его не знаешь, не хо­ди с ним, ты чего?» Но я только рассмеялась. «Мы преду­преждали», —бросила Люба. Но я ушла с ним. Возле ворот он сказал: «Я вас люблю. Будьте моей женой». «Я соглас­на», — не раздумывая, ответила я.

В понедельник объявила девчонкам, что выхожу замуж. Все ахнули. В понедельник мы подали заявление и через месяц сыграли свадьбу. К сегодняшнему дню тридцать че­тыре года вместе».

  Желудь По словам Финогеева

Не всегда устойчивые длительные отношения выраже­ны сотрудничеством линии Влияния с линией Судьбы.

Ес­ли мы посмотрим на правую руку нашей героини, то не об­наружим в зоне 22 лет ожидаемой и знакомой картины со­единения линии Влияния с линией Судьбы.

Опыт показал: есть многочисленные случаи, когда картина длительного брака решена другими хирологическими средствами.

Прежде отметим на правой руке вертикальную линию, вы­ходящую из поля отношений, это поле расположено с вну­тренней стороны линии Жизни.

Вертикаль идет к средне­му пальцу и завершается трезубцем (рис. 4, синий).

Фак­тически это дополнительная линия Судьбы.

Окончание в виде трезубца в общем случае выражает достижения, в на­шем — счастливый брак.

Затем выделим линию, идущую из временного поля 22 лет по вертикали и заканчивающу­юся в верхнем ответвлении от линии Головы (рис. 4, оран­жевый, ответвление линии Головы — зеленый).

Последний показатель есть и на левой руке.

На руках нашей героини есть и другие признаки успеха брачного союза, которые мы будем изучать на других руках.

 

Иллюзорный остаток

 

Иллюзорный остаток.

 

«Надо же, совершенно не испытываю тяги к оружию. Во всяком случае, ничего патологи­ческого». Мать смотрела непонимающе: «А почему ты должен испытывать тягу?» — «Ну как же? Ты сама рассказывала». — «Что я рассказывала?» — «Во мне тогда было шестьдесят сантиметров роста и полпуда весу. Помнишь, чтобы покормить меня, ты забира­лась в оружейный шкаф». Мать рассмеялась: «По­мню, как не помнить. Жили тесно. Казарма, солдаты, поневоле спрячешься. Тогда прятались. Не то, что сейчас». «Я и говорю — кругом предметы настоящей мужской работы: автоматы, карабины, гранаты». «Да какое там, — мать рассмеялась опять, — шкаф пустой был». «Да? — я почесал затылок. — Все равно когда-то они там стояли и потом — запах ружейного масла. Нет, нет, должен был впитать с молоком матери. А почему-то не впитал».

Я отошел к окну. На площади, вытянув руку, сто­ял высокий человек. Из камня. Рука длиннее, чем нужно. Дабы подчеркнуть важность пути, направле­ние которого указывала рука. Теперь выяснилось: это был памятник. Просто памятник, а не указатель. За исполинской фигурой открывалась набережная, за ней — река. Высокий противоположный берег. Слева белеют строгие здания монастыря.

Я вернулся к столу. Мать пила чай. Я сел: «Не знаю, утром вспомнился кусочек детства. Будто увидел. Про­крутилось в голове, как в кино. Отец застегивает пуго­вицу у горла. Оправляет ремень с кобурой. Вытаскивает пистолет. Чем-то щелкает. Я в это время лежу за поро­гом, подглядываю. Играю в шпионов. Прячусь от отца. Отец выходит, поправляет на ходу фуражку. Потом как по волшебству переношусь в казарму. Солдаты моют пол. Я мешаюсь под ногами. Со мной обходятся терпели­во: все-таки сын начальника. И тут же вижу себя в ка­ком-то корыте. Корыто волоком тащится по земле. Оно привязано к сизому дыму. В корыте полно народу. Жирная, хлюпающая глина по краям корыта». «Да ты все спутал».

— «Нет, подожди, сейчас. Мы скользим в корыте по жидкой грязи. Это я хорошо помню. Я реву. Вокруг ме­ня черный колючий вихрь. Я в черном облаке. Лицо го­рит от боли. Мне жутко и страшно». «Да это комары», — удивляется мать моему виденью. Я поднимаю палец, боясь сбиться: «Погоди, погоди, я помню. Навстречу по дороге шла высоченная баба, у нее не было головы. Вместо — на плечах стоял белый самовар. А за спиной — метла. На нее набросились, сняли с нее самовар, он смялся, а у бабы образовалась голова с черной бородой. Самовар надели мне на голову. Я стал задыхаться и за­орал во все горло от ужаса». «Господи! — воскликнула мать. — Чего ты напридумывал. Это мужик ехал на ло­шади. Бесконвойник. За спиной у него был карабин. А на голове накомарник из белой марли. Его остановили, сняли накомарник, надели на тебя. А ты — орать. Ты был кроха совсем — ничего не смыслил». «Да как же, я все помню!» — «Ничего себе, помнит он! Ты все сме­шал. Из разных мест. Корыто действительно было. Так мы добирались до места в тайге, где лагерь располагал­ся. Отец был туда назначен начальником колонии. Вес­ной и осенью ни на чем не проехать. Большое металли­ческое корыто привязывалось к трактору. В корыте — скамейки, человек пятнадцать помещалось. Ехали ча­сов пять. Взрослые едва выдерживали, где уж детям». «Потом, смотри, это мне все сегодня утром припомни­лось. После корыта опять казарма, где полы моют сол­даты. Голые руки по локоть. Палки с темными тряпка­ми. Потом вдруг страшный шум. Барабанная дробь. Беготня. Солдаты раскатывают рукава. Бегут к зеленому ящику. Достают ружья. Сверкают клинки. Я бегу за ни­ми, пытаюсь схватить ружье. Мне не дают. Я ругаюсь на это чрезвычайно. Все выбегают на улицу. Бегут к воро­там. Ворота открываются. Справа и слева от ворот за­бор — аж до самого неба. Я хватаю палку — это мое ру­жье — и бегу за всеми к зеленым воротам. Тут у меня с ноги соскакивает тапка. Я останавливаюсь, роюсь кру­гом, ищу — не нахожу. Думаю: фиг с ней! Бегу в одной тапке, помню, как шелковая пыль просачивается меж пальцев. Натыкаюсь на закрытые ворота. Закрыл их солдат. Я набрасываюсь на него, требую открыть, про­пустить меня. Угрожаю. Сержусь. Наставляю на него палку. Ничего не помогает. Он непреклонен. Потом тут же вижу отца. Его, поддерживая, ведут солдаты. Одеж­да свисает белыми клочьями, лицо в крови, фуражки нет. Вот что я помню». «Ты смотри, — мать поднимает брови, — не думала, что ты помнишь. Бунт у нас слу­чился в колонии. Одного вора в законе приказано бы­ло в изолятор за провинности поместить. А зэки давай его прятать. Ну, отец и отправился на зону. Стал разби­раться. Там на них напала целая группа! Даже пистолет не успел вытащить. С ним было двое всего. Отбивались, да силы неравные. Часовой с вышки увидел, дал оче­редь. Охранную роту подняли по тревоге. А ты, значит, за ними увязался?!» — «Ну как же, на помощь батяне спешил». Я посмотрел ей в глаза: «Сильно их побили?» Мать сжала руки: «Да, серьезно. Если бы не подоспели солдаты, бог знает, что было бы».

Я отошел к окну. По реке против течения плыл се­рый буксир. Я спросил, не поворачиваясь: «А нако­марник, значит, просто отобрали у мужика?» Мать вздохнула: «Время было такое».

 Иллюзорный остаток По словам Финогеева 

Над линией Рождения обладателя (рис. 3—4, жел­тый) наблюдается большое прямоугольное образова­ние (рис. 4, красный).

Первые детские годы прошли в некотором смысле с ограничением свободы.

Ребе­нок жил в глухих местах при лагерях, поскольку отец назначался их начальником.

Линия матери проходит сквозь прямоугольную фигуру (рис. 4, синий).

Чтение мыслей

 

Чтение мыслей

Чтение мыслей По словам ФиногееваМать глянула в окно. Этого взгляда не догнать мне, не в синь ясную улетел он. За окном — что: липы перед носом, через улицу завод.
Бывший завод, купила его какая-то компания нефтяная, устроила офис себе. Но это видимое. А как в невидимое. Попасть? Я предложил: «Расскажи, как это было».
Мать поежилась, покачала головой, потек рассказ. «Я возвращалась домой на электричке. Погоди-ка, тогда электричек-то не было, — спохватилась она,
это до твоего рождения было. Тебя еще лет десять не предвиделось. Мне было двадцать шесть. Народу битком. Еле протиснулась в середину вагона. Да еще сумки в обеих руках. На какой-то станции вышла часть людей, я села с краешку. Сумки поставила на пол. Руки прямо гудят». — «А чего у тебя в сумках-то было?» — «К свекрови ездила, там вся родня мужа, братья, сестра. Они очень хорошие, любили меня, поддерживали. Отец-то твой к тому времени еще в без вести пропавших числился. Еще война
не закончилась, сорок четвертый год был. Две похоронки на отца-то пришло». — «Две?» — «Две». — «Ничего себе!» — «Я тебе так скажу: показали мне первую, а похоронки приходили на их адрес - брат побледнел, мать с сестрой плачут, а у меня даже сердце не дрогнуло: такая во мне уверенность, что жив он, не могу тебе объяснить. Они меня за бессердечную приняли. А им говорю: «Нет, не правда это, жив он. Вернется. И думать нечего. Не верю, что его убило, и все тут». Так я это твердо сказала, что у них слезы высохли, смотрят на меня в удивлении, будто у меня сведения какие, откуда-то. Потом еще одна похоронка пришла, я тем же словом им отвечаю: жив, не сомневайтесь, придет домой. Потом уж прислали извещение,
что без вести пропал. Ну и права я оказалась, вернулся отец. В плену был. Да,
то бишь, о чем мы?» — «Я тебя про сумки спросил». — «Ага, да. Продуктов мне с собой надавали, наложили полных две сумки: и картошки, и капусты, и моркови, тушенки, рыбы вяленной — это большие ценности. А на мне было полупальто из серо-черного плюша, облегало по фигуре. Сижу, значит, я в проходе. Вдруг сзади шум какой-то. Ругань. Выныривают два молодца с золотыми сами и чуть мне не на колени усаживаются. У одного колода карт выскочила, прикрикнул он хриплым голосом, мол, сыграем, граждане, время скоротаем. А другой меня прямо двигает к окну, а там еще три человека — теснота. Тут бабы зашумели, а преимущественно тетки сидели в зипунах, в платках пуховых, осенью дело было, один мужик-то всего с нами и был, тот отвернулся к окну, будто нет его. бабы давай в голос: куда прете, не играем в карты, давайте отсюда. А те не унимаются, знай, базланят, да сальности всякие отпускают. Лица противные, настоящие хари! Я тогда встаю, говорю тому, что меня в бок пихал: «Садись, а я уж постою». А он, представляешь, вскочил: «Ах ты какая!» И раз да как прижмется ко мне, поганец этакий. Оттолкнула я его. Сзади мужской голос раздался: «Эй, кончай к девушке приставать». Огрызнулся он, убрались они со своим товарищем. Я села». — «И что?» — «Да как бы ничего, едем дальше. Мне неприятно поначалу. Но ехать долго, и понемногу я о них забыла. Успокоилась». — «И больше ничего не происходило?» — «Ничего. Еду я, думаю о своем, о том, как комнату буду обживать, чего надо сделать в первую очередь. Я ведь чего к свекрови ездила: поделиться, что мне и маме наконец прописку дали. Месяц я порог обивала самого главного милицейского начальника. Нам не полагалось жить в Горьком». — «Почему?» — «Город был на военном положении, закрытый. А у нас с мамой предписание было в Киров. Мы из Сибири-то выехали, и в военкомате
мне как жене документы, но до Кирова. В Горький мы правдами и неправдами на паровозе с машинистом прибыли, за бутылку спирта уговорила я машиниста. Это что! Вот прописку получить — целое дело.
меня и ругает, и из кабинета гонит, а я опять. Через месяц не него сдали. Раскрыл дверь, вышел на порог, закричал секретарю: «Пропишите эту настырную, чтоб я ее здесь больше не видел». Прописали. Вот я с паспортами-то, показать поехала к родне. Да и денег хотела занять, чтобы купить комнатку в частном доме. Жить-то где-то надо. Прописали нас у Лиды, а у нее самой двое. Спать негде». — «Денег свекровь дала?» — «Дала». — «И что дальше?» — «наконец. приехали, выхожу из вагона, шагаю к трамвайной остановке. Уж стало темнеть. И туг раз — сзади грубая рука зажимает мне рот, а передо мной выросла черная фигура, рука его летит к моему воротнику, хватает и рвет мне пальто книзу. Треск — и вываливается у меня из-под пальто ридикюль. Он
ловит его и бежит, за ним другой, и скрылись. Я как молнией ушибленная, крикнуть не могу: голос пропал. Ведь там все: и паспорта, и книжка трудовая, и карточки, и деньги, которые на комнату дали. Что со мной сделалось, думала, умру от торя. Дышать нечем, сердце не бьется, но потом заревела, закричала: «Документы, документы верните!» Да где там. Подходит мужчина, тот, что у окна сидел, и говорит: «Вы знаете, они давно за вами следили, еще в поезде. Они через спинку сидели. Я заметил». Я было хмыкнул: «Вот спасибо ему, заметил. Есть же помощники на свете». Но мать не поддержала, лицо у нее было в красных пятнах, она будто была там, и в то же время. Губы у нее дрожали. Тогда я сказал: «Это были те самые, с картами?» «Нет, — сказала мать, — другие, первого я запомнила — не похож». Я об-нял мать: «Да ладно, не переживай так.
Пятьдесят лет прошло». Мать поплакала, ей стало легче. Она спросила недоуменно: «Как же они узнали, что у меня там деньги? Чуют они, что ли?» «Вряд ли, — сказал я, — все гораздо проще. Ты когда в поезде ехала, поди каждые пять минут проверяла, на месте ли сумка, рукой трогала — там ли? Вот и выдала себя». Глаза матери округлились: «А ведь, наверное, ты прав. Точно. Рукой ощупывала. Автоматически. Не замечая, что делаю. А я еще думала, как хорошо я спрятала, молодец какая, придумала под грудь замаскировать. А оно вон как: спрятал деньги - и мысли прячь».
Рассмотрим правую руку ниже поперечной линии, представляющей рождение (рис. 4 - желтый). Рядом с линией жизни находим линию отца (рис. 4 -синий, квадрат — красный). Она проходит через ряд квадратных фигур. Они обозначают плен, разные лагеря. Далее, к ульнарному краю (к ребру ладони), размещена линия матери. На ней есть крестообразная фигура — выражение нарушения системы самосохранения. Наличие нескольких выпячиваний (темные образования) говорит об ограблении (рис. 4 —л. матери зеленый, крест, фигура — красный).
Владимир ФИНОГЕЕВ

 

Золотая оса

 

Золотая оса

 

 


Золотая оса По словам ФиногееваОдежда еще пахнет металлом. Заехать домой и переодеться не было времени. Его вообще не было. Пишу диплом «Цех по производству концевых фрез». Считается, что пишу, думаю, что пишу. Пишу в уме. В некий день, расплескивая, промахиваясь, вывалю текст на бумажные листы. Окажется, что их будет сто шестьдесят пять. Рекордная пояснительная записка. Но это произойдет позже. Пока провожу дни на заводе «Фрезер». Ночью черчу, сплющиваю, укладываю, вдавливаю объемную иллюзию в лист ватмана.
Мутная дверь университетской столовой. Все стандартно: очередь. Гляжу на часы. Стрелки неумолимы. Просачиваюсь к кассе, обращаюсь к народу: «Ребят, бублик без сдачи, а?» Ближайшие хмуро кивают. Беру два. Один прячу в портфель, другой ем на ходу. Он превращается в подкову, в полумесяц, исчезает.
Поднимаюсь по лестнице, поворот в длинный коридор. Толкаю дверь. Луч солнца бьет в глаз. Неопасно. Впереди окно. На стекло было оперся день, но не учел проницаемости, провалился внутрь, чуть не сжег комнату светом. За столом — женщина. Она поднимает голову, и весна льет на голову рыжую краску. «А вот и вы — наконец-то. Еле вас нашли, где вы пропадаете?» — «Да на «Фрезере». Диплом. Время догоняю, я за ним, оно от меня. Но я слушаю вас, Татьяна Дмитриевна, думается, вы меня для чего-то другого разыскивали, поважнее?» — «Да уж. Перейду к делу. Скажите, у вас есть девушка?» Ее взгляд угодил прямо в зрачок, не деться никуда от него, лукавый и острый, как фреза. Извилины зашевелились, но тяжело, отупели, видать, от постоянного соприкосновения с режущим инструментом. Что это? Куда она клонит? В чем дело? Если это вопрос, то для чего, а если намек, то на что? Ни до чего не могу додуматься, отвечаю правду: «Нет. Нет у меня девушки. А что?» Она вздохнула: «Жаль». Отвернулась к окну, несколько секунд была в задумчивости и никак не реагировала на мой вопрос: «А почему вы спрашиваете, Татьяна Дмитриевна?» И сам думаю: почему — жаль? Почему ей жаль? Какая-то нелогичность. Тут она повернулась, встряхнулась, мол, ну да ладно: «Прислали разнарядку на одно место. Мы вас хотели бы рекомендовать, вы у нас фигура заметная, и способности у вас, и знания. Это место, да, оно открывает возможность работать в штаб-квартире ООН в Нью-Йорке». Вот тебе на! Стою, не соображаю, голова как воздушный шар, чиркает о стены. В ней завод, цеха, производственные мощности и 17 листов татуированного ватмана самого большого формата, формата 24. ООН, Соединенные Штаты войти не могут, ходят вокруг. Татьяна Дмитриевна продолжает: «Но есть одна закавыка,
одно требование. Нужно обязательно быть женатым для этого места. А вы не женаты, и у вас даже нет девушки. Но это поправимо. Ведь если вы не женаты, то можно жениться. Тем более что у вас есть для этого полтора дня». — «Полтора дня?!» — «Именно». — «Но как можно жениться за полтора дня?!» — «Очень просто» — «Но как?» — «Подойдите к окну». Подхожу. Недоумения — на все сто. «Посмотрите, сколько хороших девушек прогуливается во дворе». — «Ну?» — «Если мы сейчас откроем форточку и крикнем: «Кто хочет замуж в Соединенные Штаты?» — уверяю вас, выстроится очередь». — «Это вы серьезно, Татьяна Дмитриевна?» — «Ну хорошо, можете не брать ту, которая прибежит первой, возьмите вторую». Однако, проследив тенденцию движения моих бровей к затылку, умолкла и вздохнула: «Нет, не понимаете вы, мужчины, женщин». Мой рот открылся. Она остановила меня жестом. «Если вы о любви, то любовь уже есть, она есть всегда, изначально — нужен объект. Любовь будет. Потом». Добавила: «Не отвечайте немедленно, подумайте, выйдите в коридор и подумайте, у вас есть пять минут». Я вышел. Заворочалась память. Я вспомнил сон накануне. Пью чай на веранде, прилетела оса и стала мешать мне, я отмахнулся, она зажужжала, убыстрила круги, целясь в губу. Я бросил чашку, замахал руками. Она вилась вокруг рта, я в ужасе пятился, пятился и проснулся. К чему сон? К чему вспомнился? Я походил по коридору. Остановился у окна. Внизу девушки прогуливались парами. Я нарисовал на стекле два круга — два бублика и большую Н. Мозг выдавил наконец решение, и я отправился в кабинет.
«Ну?» — спросила Татьяна Дмитриевна. Но видно было, что она знает ответ. «Нет, — сказал я, — жениться я не буду, не буду кричать в форточку. Брак — дело серьезное, и я так не могу». — «Так я и думала, — вздохнула она. — Значит, не судьба». «Значит», — ответил я и вышел».
Линия судьбы берет свое начало в первом поле (зона Венеры) (рис. 3—4, красный). Внутренний фрагмент очень тонок, его плохо видно, но он есть. Потом линия судьбы пересекает линию жизни, одновременно усиливаясь, как бы выделяясь из линии жизни. Рисунок многозначен и имеет много толкований. Уточнение производится по другим признакам. Так, в нашем примере при длинной прямой линии сердца (рис. 4, синий), при соединении линии головы и жизни (рис. 4, зеленый), при плоской ладони данный рисунок интерпретируется как серьезное отношение к браку. Следует отметить, что это не единственная комбинация, маркирующая серьезный подход к семейной жизни.
  Владимир ФИНОГЕЕВ

Дополнительная информация